Он шевельнул коленом, и Сурьма вздрогнула — проснулась. «Святые угодники!» Приподнялась, чуть слышно позвала Висмута по имени, но он притворился спящим. Снизу послышался едва уловимый, не без облегчения, вздох. Сурьма споро, но очень тихо смотала все свои проводки, отключила ПЭР и на цыпочках, стыдливо оглянувшись на Висмута, вышла из будки машиниста. До отправления оставалось чуть больше часа.
***
Они столкнулись в коридоре вагона, когда Сурьма выходила из своего купе, а Висмут запирал голосящего Празеодима.
— Чем-то недоволен? — усмехнулась она, показывая глазами на дверь, из-за которой доносились возмущённые вопли.
— Жалуется на скуку, — пожал плечами Висмут, — но понятие о развлечениях у него специфическое, так что пусть лучше поскучает. Под замком. Нам из локомотива его будет не слышно.
— Погоди, — Сурьма шмыгнула обратно в своё купе и тут же вернулась с небольшой книжицей в руках.
— Не думаю, что его можно увлечь чтением, — Висмут с сомнением покосился на заглавие книжки.
— Всё лучше, чем просто сидеть, — улыбнулась Сурьма, и напарник, вздохнув о тщетности её попытки, всё же отворил дверь.
— А, лапушка! Недобренькое утро, неправда ли? — раздалось из купе, стоило Сурьме переступить порог.
— Вот, — она протянула книжку восседавшему в нарядной пижаме на узкой койке Празеодиму, — прочтите, чтобы не скучать. Быть может, вам будет полезно.
— Что за «Рождественские песни»? Колядки, что ли? — Празеодим скептически сморщился, прочтя название. — Июль на дворе, милочка! А этот, — кивнул на стоящего в дверях сына, — ещё бухтит, что
— Не песни, а песнь, — поправила Сурьма, — хорошая книжка. Почти про вас.
— Про меня, говоришь? — заинтересовался старик, протянув сухощавые руки к книге. — Про любовь хоть?
— А-ха, — загадочно кивнула Сурьма, пригасив ресницами задорный сапфировый блеск.
— Ну всё, — нетерпеливо махнул рукой Празеодим, словно отсылая горничную, — ступай, ступай уже отсюда, не мешай, не загораживай мне свет! И этого с собой забирай! — указал острым подбородком на Висмута.
— О любви? — шёпотом переспросил Висмут, запирая дверь на ключ, и многозначительно округлив глаза.
— В итоге любая хорошая история — о любви, — ответила Сурьма, — а эта — хорошая! И ведь он не уточнял, о какой любви речь, — лукаво улыбнулась. — Ты уже завершил осмотр поезда?
Висмут кивнул.
— Сейчас подпишу документы у начальника депо, и поедем.
— Тогда я пошла разогревать не-зверя!
Сурьма вышла из вагона, а Висмут зашёл в кухню — глотнуть воды. Сразу заметил, что на столе лежит консервный нож, до этого убранный — Висмут точно помнил, сам его убирал. Он заглянул в шкафчик с консервами: по центру аккуратного ряда жестяных банок зияла прореха — словно щербина в зубастой улыбке: одной банки не хватало. Опустив глаза, заметил, что ручка дверцы под умывальником измазана паштетом, а из щели наружу торчит краешек рубашечного рукава.
За рукав в точно таких же разводах сажи и пятнах технического масла он вчера поймал мальчишку и не сомневался: сейчас в отсеке для стока воды сидит тот самый ярмарочный воришка, прижимая к груди утянутую банку консервов, которые он, судя по всему, уплетал прямо руками, пока его не спугнули. Видно, всё-таки сбежал от жандармов, шилохвост.
Висмут, не подавая вида, что заметил мальчишку, неспешно налил себе стакан воды, выпил его и вышел на улицу, заперев дверь кухоньки на защёлку. Окна в ней нет — не выберется.
Вернувшись от начальника станции, Висмут обнаружил Сурьму в кресле помощника машиниста, а не на полу.
— Мы готовы? — спросил он.
— Да, — кивнула Сурьма, — вполне. Ты был прав вчера, — сказала она чуть тише, — надо было послушаться и пересесть в кресло. Сейчас чувствую себя заржавевшим средневековым доспехом, — повела ноющими плечами, не убирая рук с панели питания.
Она втайне надеялась, что Висмут вновь разомнёт ей плечи, как вчера, но этого не случилось — он будто бы не понял намёка и пропустил её слова мимо ушей, сосредоточенно разглядывая тормозные манометры. Повторять Сурьма не стала, но в глубине души почувствовала лёгкий укол то ли досады, то ли обиды: она-то помогла ему — вон, сегодня уже не хромает — хотя ей на то решиться было весьма непросто! Неужели ему сложно уделить ей хоть полминутки?
Ей живо вспомнились ощущения от тёплых и чутких рук Висмута на её плечах, и по коже побежали щекотные мурашки. Сурьма поёжилась, прогоняя отвлекающие от работы мысли, и молча занялась своим делом.
Издав пронзительный гудок, паровоз тронулся, и притаившийся в шкафу мальчишка, пальцем доскребающий из жестяной банки остатки паштета, дёрнулся вместе с ним.
— Ешь-ешь, господин Цезий, — пробормотал он, сунув очередной кусочек сидящей на его плече крысе, — кто знает, когда ещё доведётся… Вот доедем до будущей станции, утекём с тобой по-тихому отседова, а тамова где-нито приспособимся. Не отыщут нас тамова, господин Цезий! Всё ж без батиных долгов полегше нам будет.
