— Я ещё не решила, от чего же умереть, — пробормотала Сурьма, с трудом оторвавшись от стакана с прохладной водой, — от стыда, головной боли или всё-таки жажды, а ты уже про работу спрашиваешь.
— Документы на отправление я твои тоже справил, — сказал Висмут, поднимаясь из-за стола, — жду тебя в будке машиниста.
— Славно вчера повеселились? — многозначительно играя бровями, поинтересовался Празеодим, едва Висмут вышел из вагона. — Или уж не помнишь ничего?
Сурьма перевела на него тяжёлый, словно свинцовые гирьки, взгляд:
— А что я должна помнить?
— А нам почём знать, — пожал плечами Празеодим, — вы ж нас с собой не взяли. Недостойные мы, слышь, Рутений, их веселья!
Напрягшиеся плечи Сурьмы осторожно расслабились.
— Но! — старик воздел указательный палец, и она вновь сжалась. — Но я слышал, как вы вернулись. Ввалились, будто отара в овчарню: грохот, топот, блеяние! Ты сначала скабрёзные анекдоты травила, Висмута Висом звала и танцевать идти уговаривала, потому что потом дракон заточит тебя в башне с часами, и будешь жить там секретарём без пузырьков. А от Висмута вкусно пахнет железной дорогой, поэтому он должен рассказать, как можно пересобрать козу в ворону, чтобы та могла улететь на волю. А то, мол, продадут её, бедняжку, с верёвкой на шее, совсем задёшево, а она только жить начинает, и все паровозы у неё ещё впереди. И что-то там про сильные руки было, которые не то что у того дракона. Дракон этот вообще хиляк, как я понял, хуже козы, и даже бокала игристого от него не допросишься, как хоть и пережил естественный отбор! Есть соображения, Рутений? — задумался Празеодим.
Рутений ничего не понял, никогда не пробовал игристого и не знал, что такое естественный отбор, поэтому молча помотал головой, дожёвывая кусок булки.
— Это правда? — с тихим ужасом спросила Сурьма, переведя отчаянный взгляд на мальчика. — Всё так и было?
— Нет, — серьёзно ответил Рут и, не успела Сурьма вздохнуть с облегчением, добавил: — про скабрёзные анекдоты он соврал.
— Святые угодники! — прошептала Сурьма, пряча лицо в ладони. — Какой стыд!
Весь день она была тише воды, ниже травы. Периодически бросала на Висмута быстрые взгляды, пытаясь разгадать: не изменилось ли его отношение к ней после вчерашнего происшествия. Но по его сосредоточенному профилю было не понять, и её взгляд, стоило ей хоть на миг ослабить контроль, вновь и вновь обращался к Висмуту и, что самое странное, сползал на его крепкие загорелые руки, до локтя обнажённые закатанными рукавами белоснежной рубашки.
Руки двигались спокойно и уверенно, открывая и закрывая вентили, поворачивая рычаги, вселяя в Сурьму чувство основательности и надёжности. «Правду говорят: можно бесконечно смотреть, как другой человек работает!» — подумала она, отводя глаза. И где-то на задворках сознания мелькнуло жгучее, словно стыд, любопытство: а что чувствовали женщины, к которым прикасались эти руки? Безусловно — сильные. Наверняка — нежные.
Сурьма зажмурилась и тряхнула головой, вновь поймав себя на том, что смотрит на Висмута. В похмельной голове от резкого движения посыпались стёкла. Сурьма поморщилась, пережидая волну усилившейся боли.
«А были ли у них пузырьки? У тех, которых…» Сурьма тихо фыркнула, прогоняя недодуманные мысли, оставляющие непонятный привкус досады.
«Но были ли пузырьки?..»
***
В Аланине развлечений не предполагалось, разве что просто ужин. В этом маленьком городке жизнь на ночь останавливалась: все расходились по домам, а с рассветом принимались за дела. Жители были отражением своего города: такие же опрятные и трудолюбивые, но скучные.
— Пойдём поужинаем, пока всё не позакрывалось, — предложил Висмут Сурьме, закончив осмотр паровоза и заверив маршрутные документы у начальника аланинской станции.
— Пожалуй, воздержусь, — опустила ресницы Сурьма, — я вчера «наужиналась», стыда хватит на неделю вперёд.
— Зато теперь знаешь, чего лучше не делать, — улыбнулся Висмут, — уверен, такого больше не повторится.
— Зато теперь в глаза тебе смотреть не могу, — выпалила Сурьма, заливаясь краской.
Висмут посерьёзнел, немного помолчал.
— Знаешь, Сурьма, ты, безусловно, должна была сделать выводы из вчерашнего. И ты их сделала. Но вот переживать о том, какое впечатление ты произвела на
— Не испортить? — Сурьма вскинула беспомощный взгляд на напарника. — То есть оно уже настолько плохое, что дальше некуда, или…
— «Или», — перебил её Висмут. — Не переживай. Здесь не элитный воскресный клуб, здесь ты можешь быть настоящей, — усмехнулся, и уголки его глаз засветились тонкими лучиками морщинок, — но лучше всё-таки трезвой. А о вчерашнем никто не узнает.
— Оди разболтает, — уныло заметила Сурьма.
— С Оди я разберусь, — заверил её Висмут. — Ну что, пойдём перекусим?
— Пойдём. Кстати, а почему ты не позволил мне звать тебя «Вис»?
— Сурьма-а-а!..
***
Они устроились в уголке уютной таверны. Хозяйка — гостеприимная и дородная румяная женщина — звала Сурьму «дочкой», а Висмута знала по имени.
