Историю про пробуждающего Гелия Сурьма не слушала. Она смотрела на Висмута через стол, поверх мерцающего оранжевого язычка свечи, воткнутой в стеклянную бутылку. Напарник, увлечённый разговором с товарищем, ни разу не перевёл на неё взгляд, и ничто не мешало Сурьме разглядывать его совершенно беззастенчиво.
Висмут казался каким-то другим, не таким, каким она знала его раньше. И ей чудилось, что в этот вечер она впервые с ним познакомилась, но в то же время он будто стал ей на целую жизнь ближе.
В паровоз они возвращались молча. Висмут устал от разговоров, а Сурьма погрузилась в свои размышления. Он так и не женился. Почему? Однолюб? Или… Или он ни с кем больше не смог почувствовать тех самых пузырьков? Выходит, у них схожие беды…
Закрывшись в своём купе, Сурьма прилегла на кровать не раздеваясь, даже не снимая корсета, прямо поверх покрывала. Спать не хотелось.
Ночь заглядывала в окна золотыми звёздами и острым, словно птичий коготь, полумесяцем. Ночь — странное время. Окутывая мир темнотой, она сглаживает резкие черты, прячет препятствия и барьеры, сокращает расстояния… Делает всё проще, будто под лунным светом работают совсем иные правила, не те, что под солнечным. Как будто темнота вызывает на искренность, позволяет достать со дна души те тайны, для которых дневной свет слишком ярок и жесток.
Если у Висмута похожая беда, то это… сближает. Почти роднит. А значит, и тем, что мучит Сурьму, изводит её, словно затяжной кашель, поделиться не грех. Он поймёт… Она поднялась с кровати и вышла в коридор, тихонечко постучала в дверь его купе.
Висмут готовился ко сну и только снял рубашку, как услышал стук. Надел её снова, открыл дверь. На пороге стояла Сурьма.
Она окинула взглядом Висмута в полураспахнутой рубашке — он как раз её застёгивал, начав с нижних пуговиц. На мерно вздымающейся мускулистой груди, подчёркивая скульптурные рельефы, играли тени, отбрасываемые зажжённым в коридоре керосиновым светильником.
— Можно с тобой поговорить?
— До завтра не подождёт?
— Нет.
Они вышли на пустынную, скудно освещённую платформу. Несколько секунд Сурьма собиралась с духом, покусывая нижнюю губу и разглядывая собственные ботинки, всё равно неразличимые в темноте. Висмут почувствовал её тревожное напряжение и насторожился — даже застёгиваться перестал.
— Висмут, — наконец начала она неуверенно, — мне очень нужен твой совет. Твоя помощь. Помнишь, я говорила, что чувствую себя… сломанной?
Висмут кивнул, не понимая, к чему она ведёт.
— Астат говорит, со мной что-то не так. Погоди, не вздыхай так, пожалуйста! Я и сама уже готова с ним согласиться. Дело в том, что… что… Понимаешь, я ничего не чувствую. Совсем.
— В каком смысле?
— В том самом. Когда он рядом, когда он касается меня… даже когда целует! Моё сердце не замирает. По венам не пробегают искры электричества. Мне будто всё равно, понимаешь? — чуть не плача закончила Сурьма.
— Так может, в том его вина? — спокойно предположил Висмут.
— Я не знаю. Но мне очень нужно выяснить… всё ли со мной в порядке. Вот я и подумала… Ты ведь тоже мужчина, Висмут…
Его брови удивлённо взлетели вверх.
— Не мог бы ты… ну… поцеловать меня?
— Чего?!
— Ты знаешь, каким должен быть настоящий поцелуй, и если я опять ничего не почувствую, то… то… то со мной точно беда. Кроме тебя, мне просить некого, ведь тогда поцелуй будет изменой Астату… А иначе это определить никак невозможно!
— То есть я достаточно мужик, чтобы целовать тебя, но не настолько, чтобы это считалось изменой твоему жениху? — сухо осведомился Висмут.
— Да! То есть нет. Ну мы же друзья, понимаешь? — залепетала Сурьма, и Висмут, развернувшись, пошёл назад к вагону. — Висмут! — шёпотом выкрикнула она, и столько в этом крике было отчаяния и тоски, сомнений и боли, что он, пусть и уязвлённый, не выдержал — остановился. — Висмут, пожалуйста! — со слезами на глазах попросила Сурьма. — Я должна знать!
Он подошёл и остановился очень близко, лицом к лицу, так, что Сурьма отчётливо почувствовала запах креозота и фонарной копоти от его не до конца застёгнутой рубашки.
— Разве без поцелуя не обойтись? — тихо спросил Висмут, и голос его сейчас был не такой, как обычно: более низкий и хриплый.
Сурьма покачала головой.
— А тебе совсем противно, да? — дрогнувшим, чуть слышным шёпотом спросила она.
Висмут молчал. Карие, с приглушённой тёмной зеленью глаза смотрели внимательно, даже пристально, и в их глубине Сурьма разглядела бы отсветы щемящей тоски и нежности, если бы не опустила ресницы, окончательно смутившись.
— Посмотри на меня, — позвал Висмут, — не отводи взгляд.
Сурьма послушно посмотрела ему в глаза, хоть сейчас это оказалось непросто.
— Чтобы были искры, — проговорил он, и его пальцы, невесомо коснувшись её запястья, медленно двинулись вверх по руке, — нужно, чтобы в проводах было электричество.
Её кожа мгновенно отреагировала на прикосновение, покрывшись мурашками, словно от щекотки. Но щекотно не было.
— Оно не рождается там само по себе, — неторопливо продолжал Висмут вполголоса. — Пар раскручивает ротор. Создаётся переменное магнитное поле.
