Та близоруко сощурилась, на несколько секунд задумалась, будто что-то припоминая, а потом кивнула:
— Да, в читальном зале стоит аппарат. Последний раз им пользовались лет пять назад, тогда он был исправен, — и старушка, прежде чем вновь погрузиться в дремоту, достала из кармана и протянула Сурьме белый платочек, обшитый по краям старомодным кружевом, — возьмите, милочка, пригодится.
Сурьма озадаченно взяла платок и пошла вслед за Висмутом в указанном направлении.
В тесном и узком читальном зале, на дальнем из трёх имеющихся столов (больше сюда попросту не влезло бы), стояла фонографическая машинка, пушистая от покрывавшего её пятилетнего слоя пыли.
— Понятно, зачем платок, — пробормотала Сурьма.
Очистив механизм от пыли, они сели за стол и вставили в держатель первый цилиндр. Висмут несколько раз провернул ручку, заводя аппарат. Машинка вздохнула, щёлкнула и принялась медленно вращать звуковой цилиндр. Раздался шелест и скрип, похожий на шебуршание песка по фарфору. Он длился полминуты, не меньше, и Сурьма, застывшая у стола, словно почуявший утку охотничий пёс, едва не задохнулась, затаив от волнения дыхание. И вдруг откуда-то издалека, как будто пробиваясь сквозь толщу десятилетий, раздался тихий и скрипучий из-за механизма фонографической машинки голос:
— Двадцать пятое апреля восемнадцатого года. Семьсот тридцать восьмой день тщетных моих поисков. Надежда покинула меня ещё на той неделе, а ревматизм всё злее, и наши «прятки», прозванные «экспедицией», смысла имеют всё меньше. Теперь я почти уверен: ждать больше нечего. Пожалуй, пришла пора рассказать всю правду. Если вы, кем бы вы ни были, слушаете эту запись, значит, вы нашли «Ртуть». Хотя прятал я её надёжно (насколько возможно спрятать этакую громаду) и вовсе не там, где нас будут искать. Теперь судьба этой записи (и моя — посмертная) в ваших руках, и я целиком полагаюсь на ваше благородство, надеясь, что вы оставите её в тайне или, ещё лучше, уничтожите. Скажете: зачем же рассказывать правду, ежели не надобно, чтобы её знали? Да, мне не надобно. Она убьёт меня, убьёт по-настоящему, а не только телесно, как, например, вот эта пуля, — на записи отчётливо слышен металлический щелчок, который бывает, когда взводят курок, — но она так измучила меня, изъела всё нутро, что и молчать я больше не в силах. Поэтому сейчас расскажу всё. И буду надеяться на вашу милость. Или на то, что записи эти останутся не найдены…
— Мастер Полоний! — на записи раздался другой голос, молодой и взволнованный, и звучал он будто ещё дальше, чем голос Полония. — Зачем вы взяли револьвер, мастер Полоний?
— Ванадий! — вновь голос Полония. — Ваничка… Завари-ка мне чаю, будь другом! И принеси плед, что-то зябко…
На этом фонографическая машинка щёлкнула, и звуковой цилиндр остановился: запись на нём закончилась.
— Давай следующий! — едва слышно и будто всё ещё не дыша прошептала Сурьма.
Спустя полчаса (ровно столько понадобилось, чтобы отслушать записи на всех цилиндрах) Сурьма вылетела из библиотеки и не разбирая дороги кинулась вниз по тротуару. Следом почти бегом вышел Висмут, настиг Сурьму на углу соседнего здания, поймал за плечо, но она резко сбросила его руку.
— Сурьма! — Висмут перехватил её за запястье и развернул к себе лицом. — Подожди, Сурьма!
Она слабо дёрнулась, пытаясь вырваться, но Висмут не отпустил, и Сурьма вдруг уткнулась ему в грудь и разрыдалась. Висмут на мгновение замер, но когда её руки кольцом сомкнулись чуть выше его талии, аккуратно обнял её за плечи, утешая.
«Всего лишь по-дружески. Даже по-отечески», — оправдывал он себя, но прекрасно знал, что это было ложью. Хорошо, что уже стемнело, а вокруг — Толуол, улицы которого на ночь пустеют, иначе подобная сцена привлекла бы немало зрителей.
— Зачем? — всхлипнула Сурьма. — Как он мог?!
В её ушах вновь и вновь звучало услышанное перед тем, как запись оборвалась: громкий, похожий на выстрел хлопок и где-то в отдалении — полный ужаса вопль Ванички: «Мастер Полоний! Мастер Полоний, что же вы сделали?!».
— Он же объяснил, — мягко ответил ей Висмут, легонько поглаживая жёсткие рыжие волосы.
— То есть ты его понимаешь?! — гневно вскинула она заплаканное лицо. — оправдываешь?!
— Нет.
Она вновь уткнулась в его рубашку, а Висмут продолжил гладить её по голове, успокаивая.
Нет, он не понимал её кумира. Но и не осуждал его. По правде сказать, ему сейчас вообще не было никакого дела ни до мастера Полония, ни до его величайшего секрета. Даже после всего, что они узнали там, в библиотеке, Висмуту, как ни стыдно в этом признаться, не было до этих событий, имеющих глобальное научное значение, никакого дела. Потому что рядом, прижавшись, обняв его, безраздельно завладев всеми его мыслями — и не только ими — стояла Сурьма.
— Он не должен был так поступать! Не имел права! — простонала она. — Такие люди, как он… Великие люди не в праве распоряжаться своей жизнью! Потому что она не принадлежит уже исключительно им, их жизнь — уже народное достояние!
— Он не был великим, Сурьма. Он
