— О свадьбе договорились наши отцы, когда нам с Астатом было по пятнадцать, — неожиданно сказала Сурьма, глядя перед собой, а не на Висмута. — Мами была счастлива! Неустанно повторяла, что мы — идеальная пара. Я гордилась, что единственная из всей гимназии уже обручена. Чувствовала себя чрезвычайно важной и взрослой и жалела лишь о том, что мы с Астатом ровесники, и он, по сути, всё ещё мальчишка. С семнадцати мы начали вместе выходить в свет, и разговоров стало ещё больше. Весь окружающий мир жужжал о нашей любви и…
— И ты сама в неё поверила? — мягко спросил Висмут, так и не дождавшись продолжения оборвавшейся фразы.
— Не знаю, может быть… Мне нравилось внимание толпы, нравилось появляться под руку с красивым молодым человеком, ловить на нашей паре восхищённые и завистливые взгляды. Меня веселило то, что я помолвлена с перспективным и богатым будущим адвокатом, который ещё и чертовски хорош собой. А уверенность мами окончательно убеждала меня в том, что это и есть любовь. Думаешь, мы не подходим друг другу? — Сурьма обернулась на Висмута, и он едва не ответил невпопад, но вовремя сообразил, что речь об Астате.
— Думаю, ты должна прислушаться к себе. Понять, чего же ты хочешь на самом деле.
— Перестать притворяться, — выпалила Сурьма. — А для этого нужно, в первую очередь, поправить положение нашей семьи. Значит — выйти замуж за Астата.
— Получается, брак по расчёту.
— Получается, так, — вздохнула она. — По взаимовыгодному расчёту.
— И ты думаешь, это избавит тебя от необходимости жить в притворстве?
Сурьма метнула на Висмута испепеляющий взгляд.
— Можно, я честно скажу? Иногда я просто ненавижу тебя! — улыбнулась она. — Особенно когда твоя правота не позволяет и дальше не замечать очевидного. Приходится думать. И делать выбор. Самостоятельно.
— И что в этом плохого? В самостоятельном выборе? Ведь никто лучше тебя не может знать, чего ты хочешь на самом деле.
Сурьма погрустнела.
— Мне кажется, что иногда и самой лучше не знать, чего хочешь на самом деле. Некоторые желания пугают. Следовать им — всё равно что противостоять течению. Но и отказаться от них не так-то просто… И если твой выбор непонятен обществу, вот тогда весь окружающий мир нахлынет, как неукротимый поток, пытаясь сбить с ног, сорвать с места, вернуть туда, где ты, по его мнению, должен быть. А я не уверена, что у меня хватит сил бороться с ним. Меня вернут к началу, но уже опозоренную, пристыженную, побеждённую.
Висмут немного помолчал, будто раздумывая, стоит ли говорить то, что хотел. И наконец произнёс:
— Не нужно бороться с бурным потоком, Сурьма, он тебе неподвластен, ты не сможешь ни остановить его, ни повернуть вспять. Но чтобы не поддаться ему, не отступить, не сойти под его натиском с того места, которое ты выбрала своим, нужно укреплять фундамент.
***
Рельсы большой петлёй огибали кладбище паровозов, и к основному кольцу примыкали ветки коротких «глухих» путей, не имеющих конца — на них стояли те паровозы, которые ещё могли чем-то послужить. Остальные, совсем уже безнадёжные, с путей были сняты и находились внутри кольца.
Проржавевшие, завалившиеся на бок, поросшие зелёным лишайником локомотивы тонули в траве в человеческий рост. Без колёс, с выбитыми стёклами, распахнутыми или же вообще оторванными дверями, они походили на останки огромных зверей. В опустошённом нутре паровозов росли маленькие сосенки, выглядывая верхушками из прогрызенных ржавчиной отверстий с неровными, крошащимися коричневым, краями.
На кладбище работал маневровый угольный локомотив. Его бригаду составляли лишь почерневший от сажи старик-машинист с растрёпанными седыми лохмами и чумазый мальчишка-кочегар. Работы было слишком мало, чтобы держать ещё и помощника машиниста.
— Живые там стоят, — махнул рукой старик, встретив Висмута с Сурьмой, — здесь — обычные. Ищите, чего приглянется. Позовёте, когда вывести надо будет, сделаем.
Вокруг живых локомотивов трава была ниже, реже, и в ней даже виднелись тропочки. Висмут с Сурьмой прошли по одной из них к череде составленных на железнодорожной ветке не-зверей.
— Посмотрим, что у нас тут, — пробормотал Висмут, оглядывая паровозы.
Пока он выбирал те, что внешне казались вполне пригодными и подходили под требования заказчика, пока обходил будки машинистов каждого из них, отбирая наиболее исправные, Сурьма заскучала. Её помощь требовалась в самом конце: проверить пластины мастера Полония в тех локомотивах, которые выберет Висмут, и выявить наиболее «отзывчивые». А пока, устав ходить за напарником хвостом, она свернула в высокие заросли таволги — в центр круга, где покоились бесполезные железные останки.
Побродив среди искорёженного рыжего лома, она уже возвращалась назад, как вдруг её внимание привлекла продырявленная чёрная громада. Поезд казался очень старым, даже древним, на вид значительно старше остальных. С огромной, поросшей орешником раной в левом боку прицепленного к нему вагона, с наплывами густого мха на месте серийного номера. Он стал почти частью природы, слившись с ней, как какая-нибудь скала.
