От законников невозможно добиться ничего толкового; а если это так, то какой [ругательство] цели служат эти конституции… если они неспособны предоставить средство для борьбы с известным злом… В Чили закон не служит ничему, разве что порождает анархию, безнаказанность, распущенность, вечные тяжбы… К черту этот закон, если он не позволяет Власти действовать свободно в подходящий момент.
Взгляд, согласно которому «Власть» может «действовать свободно в подходящий момент» заметно отличается от представлений о том, как должно поступать государство, находящееся в коридоре.
Такой взгляд на власть опять-таки коренится в истории Латинской Америки. Алексис де Токвиль указал на эти истоки в своей книге 1835 года «Демократия в Америке», когда написал о том, что в Южной Америке испанцы нашли территорию «населенную народностями… уже экспроприировавшими землю посредством ее обработки. Для основания новых государств им потребовалось уничтожить или поработить множество народов». При этом, как он продолжает, «Северная Америка была населена только кочевыми племенами, которые не задумывались об использовании природных богатств земли. Северная Америка, по существу, все еще оставалась пустым континентом, дикой землей, ожидавшей поселенцев». Конечно, утверждение Токвиля о том, что Северная Америка была «пустым континентом», некорректно, но суть его в том, что Северную Америку нельзя было развивать на основе эксплуатации оседлых коренных народностей. А это означало, что на Севере невозможно было воспроизвести тот тип в высшей степени неравноправного и иерархического общества, что был установлен в Южной Америке (хотя ранние английские поселенцы и пытались это сделать). Рабовладельческое общество Юга во многом походило на общество Латинской Америки, включая низкий уровень общественных услуг, благосостояние элиты и, конечно же, отсутствие свободы для большинства населения. Но Юг США был включен в институциональную среду, отчасти созданную очень отличающейся динамикой отношений между государством и обществом на Севере, и когда он попытался отстраниться от этой динамики в ходе Гражданской войны, то проиграл. Поражение не означало немедленного уничтожения деспотической и эксплуатационной системы Юга США, как мы видели это в предыдущей главе, но в целом оно вывело Соединенные Штаты на иной путь по сравнению с Латинской Америкой.
В Латинской Америке общество осталось ослабленным и неспособным формировать политику и контролировать государство с элитами, что прокладывало дорогу к Бумажному Левиафану с предсказуемыми последствиями для свободы.
Бумажные Левиафаны вовсе не ограничены Латинской Америкой. Такой тип государства характерен и для стран Африки южнее Сахары. По сути, оба механизма, поддерживающие слабость и дезорганизацию общества, работают в Африке, как говорится, на полную катушку. Рассмотрим их по очереди и начнем со страха социальной мобилизации.
Один из лучших документально подтвержденных примеров этого страха касается Либерии в Западной Африке. В 1961 году только что созданное Агентство международного развития США (АМР США) отправило группу ученых в Либерию для изучения ее развития. Поначалу они выдвигали свои обычные идеи по поводу того, почему бедные государства бедны. Но вскоре поняли, что здесь ситуация иная. Как позже выразился один из них, социолог и антрополог Джордж Дальтон,
экономическая отсталость Либерии объясняется не отсутствием ресурсов или доминированием иностранных финансовых или политических интересов. Основная трудность заключается скорее в том, что традиционные америко-либерийские правители, опасающиеся утратить политический контроль над племенными народностями, не позволяют происходить переменам, необходимым для развития национального общества и национальной экономики.
