Здесь не знают богов. Есть лишь Небо и Земля, духи воды, духи рек, духи огня. Может, не ей одной камни на ее запястье напоминают встречу солнца и ночи?
Сун Цин все это время боялась, что потеряет браслет или он порвется, но этого не происходит. Вот уже неизвестно сколько лет – не происходит.
Она пыталась сбежать. Дважды. В первый раз, едва начав ходить, спустя, как ей казалось, настоящую полярную ночь длиной в год или два, когда срослись ребра, когда перестало кружить голову, когда больше не рвало и не мутило, не выкручивало в лихорадке. Она просто пошла прочь и прочь от того места, где они тогда обосновались, босая, едва прикрытая остатками одежды. Но ей не дали уйти. Обхватили руками, что-то кричали, шептали, брали за волосы, водили по плечам. Она не понимала ни слова, но даже так осознала – ей не позволят вот так уйти.
Второй раз она пытается забыть изо всех сил, но коварная память порой даже во снах подкидывает эту картинку. В тот день она собирала фрукты и заметила его. Человека. Это был мужчина в самой обычной одежде, какой Сун Цин не видела на тот момент целую вечность. В руках он держал камеру. Она бросилась к нему, как к миражу в пустыне, невзирая на свой внешний вид. Сун Цин до сих пор не знает, на каком языке он говорил, но многое сказать он и не успел.
Потому что его убили на ее глазах, едва он протянул к ней руку.
Сун Цин до сих пор помнит, какой удивленный у него был взгляд, когда он оседал на землю, пронзенный двумя копьями. Одно из них попало в горло, и Сун Цин обрызгало горячей, пахучей кровью.
Еще одна жизнь на ее счету, за которую ей расплачиваться вечность под этим удушающим солнцем, что никак не может даровать ей смерть.
«Смерть». Первое слово, которое она ясно поняла на чужом языке. Это наречие она так и не выучила, не научилась распознавать. Она звала и звала в бреду А-Чана, металась, несмотря на боль в костях, тянула к нему руки, когда перед глазами появлялось его лицо с робкой улыбкой, просила, умоляла помочь ей найти его. Никто ее не понимал. Никто не знал ее языка, а она – их наречия. Но однажды Бабушка обхватила ее лицо ладонями, царапая сухой кожей пальцев губы, сжала крепко и произнесла то самое слово, похожее на хрип. Сун Цин поняла, что она ей сказала. И больше никогда не произносила при ней имя брата.
Она продолжает лечить людей. Принимать роды у девочек шестнадцати лет, которые выглядят как уже совсем взрослые женщины, но с детскими, распахнутыми в ужасе от боли глазами. Собирать травы, которые показывает Бабушка, чтобы вместе с ней делать мази и отвары.
Иногда они занимаются медитацией. Сун Цин именно так называет это в своей голове, потому что периодически Бабушка приходит в пещеру или под тень шалаша из молодых бамбуковых стеблей – зависит от того, в какой местности они находятся, – и ставит на землю миску из кости, которую везде носит с собой. Туда она наливает масло и крошит своими узловатыми пальцами сушеные травы, а потом поджигает эту смесь. От этого запаха тяжелеет голова, но проясняются мысли, становясь как птичьи перья, которые легко может подхватить несильный ветер. Тогда она садится напротив Сун Цин, берет ее за кончики пальцев и закрывает глаза. В такие моменты Сун Цин видит перед собой бесконечно далекую прошлую жизнь и испытывает редкое, мимолетное чувство счастья.
Сун Цин понимает лишь самые простые слова: «есть», «спать», «бежать», «идти». Она вырывает их из чужой речи с растянутыми гласными, и этого ей достаточно. Кем бы она здесь ни была: божеством или пленницей, единственный способ не сойти с ума окончательно – это смириться.
Если А-Чан мертв, уже не имеет значения, сколько будет длиться ее искупление. Она больше не верит в миражи. Но это не значит, что ее сознание не пытает ее снова и снова, когда среди теней или солнечных бликов она иногда видит знакомые лица из прошлого. Ее собственные призраки. Ее семья.
Может быть, они все ей просто приснились?
В Токио наконец наступает та самая особенная осень: деревья окрашиваются в кораллы и позолоту, но солнце по-прежнему греет теплом, наполняя воздух испаряющейся после ночных дождей влагой. Ло Юншэн очень любит осень именно в Японии. Если бы у них только было время съездить в Кавагутико у подножия Фудзиямы или просто прогуляться по лесу, это оказалось бы настоящим подарком. Но, к сожалению, последние две недели они с младшим братом настолько заняты работой, что некогда даже пообедать с дядей, а вечером брат навещает господина Цая, с которым сейчас старается проводить как можно больше времени.
Ло Юншэну нравится видеть его таким. Возможно, ни один человек и не заметил бы перемен в его младшем брате, но только не он. А-Кай начинает улыбаться одними глазами, стоит ему бросить взгляд на телефон, на который только что пришло уведомление о сообщении, а потом чуть изгибает одну бровь, когда читает то, что ему прислали. Ло Юншэн понятия не имеет, о чем ему пишет господин Цай, но, похоже, это что-то весьма забавное.
