Цай Ян сначала не двигается, но потом, когда силы все же покидают Сун Цин и ее колени подгибаются, обнимает ее, поддерживая за талию. Только его руки теперь защищают ее от падения. Он не закрывает глаза, просто продолжает смотреть через ее плечо в пространство. Ло Кай уверен, что он не видит ни спешащей куда-то толпы вокруг, ни Фа Цаймина с Хао Ки, которые все же подходят ближе.
Сун Цин громко плачет, вцепившись в Цай Яна, как в последнюю надежду на спасение. Цай Ян стискивает пальцами кофту на ее спине и молчит, сжав губы так, что они побелели. Он медленно, нечасто дышит, и у Ло Кая сердце обливается кровью, когда он смотрит на них обоих.
– Разве… – наконец хрипло произносит Цай Ян, словно через силу заставляя губы двигаться. – Разве ты не говорила, что это я буду плакать в аэропорту?
С губ Сун Цин срывается звук, похожий одновременно на всхлип и смешок, и она опускает голову, прижимаясь лбом к его плечу.
Фа Цаймин подходит к Ло Каю и касается его руки. Ло Кай переводит на него взгляд.
– Спасибо, господин Ло.
На паркете валяется планшет с пошедшей по экрану трещиной. Испуганный Жучок, прижавший уши к голове, смотрит на всех почти от самой двери, втиснувшись в угол. Сун Цин с Сун Чаном и Сун Бэем сидят на полу, и непонятно, где и чьи руки, потому что воссоединившаяся семья плачет и обнимается вот уже полчаса.
Ло Кай плохо помнит обратный путь из Нариты в Токио. Он старался концентрироваться только на дороге и не бросать постоянно взгляд в зеркало заднего вида, чтобы проверить, как там Цай Ян. Сун Цин сидела с ним и молчала, вцепившись обеими руками в его предплечье и озираясь по сторонам, как испуганный ребенок. Эти два часа, которые они ехали в Акасаку, показались вечностью.
И теперь Ло Кай не понимает, почему еще не ушел. Ему хочется отругать себя за это, потому что он не должен быть в этой квартире в такой важный, роковой для этой семьи момент, но он не может заставить себя открыть дверь и уйти, ведь Цай Ян стоит совсем рядом и на нем лица нет. Он так и не начал разговаривать так же много, как всегда, и это пугает чуть ли не больше, чем его потерянный взгляд в никуда и белая как мел кожа. Ло Кай бы что угодно отдал за то, чтобы он наконец отпустил себя и свои эмоции, которые постоянно скрывает и сдерживает, но понимает, что не имеет никакого права вмешиваться. Каждый переживает такие моменты так, как может.
Они боялись за Сун Чана, но его реакция на возвращение сестры спустя восемь лет неизвестности поразила. Он уронил свой рабочий планшет, увидев ее, потому что дрожь его рук стала совсем хаотичной, но потом улыбнулся и сказал лишь «сестра», прежде чем Сун Цин бросилась к нему. На шум из комнаты вышел Сун Бэй. Цай Ян только вцепился пальцами в рукав Ло Кая, когда увидел, как мальчик, поняв, что происходит, закрыл лицо руками и расплакался.
Ло Кай за сегодняшний день видел слишком много слез. Пусть это и слезы счастья, от них в сердце все равно больно.
– Тетя, я знал, что ты вернешься, – говорит Сун Бэй, обнимая и Сун Цин, и Сун Чана. – Мы ждали тебя.
Сун Цин что-то бессвязно отвечает, но ничего невозможно понять, потому что она плачет и плачет, не в силах остановиться. Ее впалые щеки блестят от слез, которые она даже не стирает, потому что тут же скатываются новые.
Цай Ян рядом судорожно выдыхает и отворачивает голову. Заметив это, Ло Кай не выдерживает. Он встает ближе и осторожно, но крепко сжимает пальцами его плечо. Он холодный; Ло Кай чувствует твердые, напряженные мышцы под своей ладонью. Ему хочется увидеть улыбку Цай Яна: открытую, яркую, способную озарить светом самые темные уголки чужой души.
– Цай Ян…
Цай Ян не отвечает, но Ло Кай чувствует, как он чуть расслабляется.
– Все хорошо.
Все это кажется миражом. Город. Люди. Автомобили и их шум. Запахи, которых так много, что кружится голова. Все такое яркое, большое, не похожее на то, что окружало ее все это долгое время.
Сун Цин все ждет, когда мираж рассыплется, а этот удивительный сон прервется, ускользнет, как песок сквозь пальцы. Но этого не происходит. Ее любимый брат, теплый, живой, обнимает ее весь вечер. Ей так нравится смотреть в его лицо, гладить его по отросшим волосам, держать за руку. Племянник, их замечательный А-Бэй, уже такой взрослый, что она едва узнала в его чертах крошечного ребенка, который сидел на ее коленях, которого она таскала на руках. Она не может поверить в то, что происходит. Ей страшно пошевелиться, чтобы не спугнуть это прекрасное в своей реалистичности наваждение, но она не может не обнимать своих близких, не касаться их снова и снова, пока ей еще это позволено.
Она не верила с самого начала. Ни когда поздней ночью почувствовала, как кто-то зажал ей рот ладонью, когда она спала под навесом из бамбука и ветвей, прижав к груди руку с заветным браслетом, ни когда впервые за целую вечность услышала звучание родного языка:
– Ни звука, госпожа Сун. Ни единого слова. Мы договорились?
Ей казалось, что она ослышалась. Кто это? Неужели боги решили подбросить ей еще одно испытание, более изощренное, чем те, что уже были?
