-- Да как же неправда... наверно, правда... Если говорят, что людям плохо -- это правда, а если им хорошо -- так это неправда... Почему? Должно же быть где-нибудь людям хорошо... И вот увидите, как будет хорошо! Вы поедете так же, как я, машиной и пароходом, и увидите по дороге такие вещи, какие и во сне не видали. И отчего нам не видеть таких красивых городов и разных красивых вещей, какие видят другие? Разве мы не такие же люди?.. Разве не один Бог для всех?.. И Он поможет нам! Увидите, что Он еще сделает с нами... Увидите, тесть! Увидишь, Геня!.. -- говорил Мейер, размахивая руками и сверкая глазами. Лицо его горело, картуз съехал на затылок. Старик с дочерью слушали и не возражали больше.
С того дня прошло пять недель. Раза два старик и Геня делали еще попытки уговорить Мейера остаться, но Мейер рисовал им пленительные, волшебные картины недалекого счастья, и они слушали его с тоской и робкой надеждой...
Провожать Мейера пришла также Малка, и все, с красным сундучком, окованным железом, разместились в одной телеге. Мейер очень волновался и торопил мужика, который взялся за полтинник свезти их на станцию, но по дороге решил, что продешевил и ругал их жидами... Приехали они за полтора часа до отхода поезда, и Мейер через каждые пять минут беспокойно бегал к окошечку кассы...
Это была небольшая станция. Какое-то графское поместье на проведенной недавно пограничной ветви, где скорость поездов могла спорить с резвостью крестьянской лошадки, а об отходе поезда кондуктора любезно напоминали засидевшимся в буфете пассажирам: "Кончайте, пане, пора ехать ".
Мейер и провожавшие его стояли на платформе, ежась в своих худых осенних платьях и тихо разговаривали. Когда мимо них проносилась фигура начальника станции, исполненная подавляющей захолустной важности, или шумно, уверенно выходил из буфета румяный шляхтич в зеленой фетровой шляпе с пером, они робко сторонились и прижимались к стене. Ноябрьское солнце освещало бледным янтарем песчаные отроги Карпатских гор, белевших над новеньким кирпичным зданием вокзала. По другую сторону полотна чернел далекий оголенный лес. Когда с соседней станции раскатилась долгая дребезжащая повестка -- платформа несколько оживилась. Помощник начальника станции, маленький и юркий, забегал с какими- то листками в руках и ругал догонявшего его смазчика: "Дурак, мужицкая твоя голова, я ведь тебе говорил, я ведь говорил"...
Откуда-то вынырнул огромный грузный жандарм, при каждом движении со звоном и бряцанием оборачивавшийся всей фигурой, словно вылит был весь из одного куска. Два почтальона с худыми землистыми лицами вынесли кожаный мешок и, шумно опустив его на землю, вытянулись подле него, молча и безучастно глядя в пространство.
Геня в первый раз в своей жизни была на станции, и вся эта непривычная обстановка и суета только увеличивали ужас разразившегося над нею несчастья.
Она прижималась к отцу и горбилась, словно что-то тяжелое и беспощадное гнуло ее к земле. Малка, разрумянившаяся от холода, с расширенными от возбуждения глазами, стояла рядом с ней. Начальник станции и молодой графский управляющий в меховой куртке и щегольских ботфортах, остановились против нее, бесцеремонно разглядывали ее, говорили и улыбались, и она досадливо отворачивала лицо от их взглядов.
Мейер взял билет только до границы, а там "агент", специалист по беспошлинной перевозке живого товара, должен был доставить его на австрийскую землю. Как и сотни других евреев, Мейер не отважился хлопотать о заграничном паспорте, так как по многоустной молве, ходатайство такое должно пройти через бесконечную гамму инстанций, начиная от урядника и кончая губернатором, и вся эта махина будто бы движется так медленно и требует такой обильной смазки, что лучше ее не заводить, во избежание возможной необходимости отказаться от поездки. А "агенты" перевозят эмигрантов за цену, превышающую, правда, законную оплату заграничного паспорта, за то перевозят, когда судьба благоприятствует, дней в пять, шесть. Разумеется, это срок самый короткий, так как приходится ездить с пассажирами вдоль границы и выбирать место поглуше, ночь потемней, рискуя при этом свободой и жизнью...
Подошел поезд, прозвенел звонок и Мейер, схватив сундучок, бросился искать вагон третьего класса. Толпа рабочих в бараньих шапках, с серыми котомками на спинах, вдруг вынырнула откуда-то и, опережая и отталкивая Мейера, рассыпалась по вагонам. Когда Мейер взошел на площадку, бил уже второй звонок, и места ни в одном вагоне не оказалось. Он поставил сундучок под лавку, вышел на платформу и, взяв из рук Гени узелок, стал прощаться.
Старик тряс бородой и что-то говорил о смерти, о Геничке, об американской синагоге, а Мейер, не слушая его, жал его руки и твердил:
-- Увидите, тесть, как будет хорошо... Бог -- один для всех... Увидите, какую жизнь Он нам пошлет...