-- Что же... мы от этого счастливее станем? Мне все равно.
Мейер замолк.
-- Если бы вы знали, какие красивые места есть на свете, -- начал он, минуту спустя.
-- А вы там бывали? -- с печальной иронией спросила Малка.
-- Я слышал... Студент рассказывал конторщику... Есть одно море, голубое такое, и едешь по нем день и ночь, день и ночь и не видно...
-- Богатым людям везде хорошо, -- резко оборвала его Малка.
Они подходили к пасеке. На завалинке избы, подле отца, сидела Геня и штопала чулки.
При виде мужа и подруги, она с тревожным удивлением подняла брови и молча опустила работу на колени.
-- Я принес тебе деньги... На! И привел тебе Людмилу -- сказал Мейер и, грустно улыбаясь, опустился на пень. Потом он сообщил, что его имя по-русски Морис, а когда слепой Герш спросил, как будет в переводе Геня, он изумленно взглянул на жену и, добродушно смеясь, ответил:
-- Я не спрашивал.
Старик умолк, а Геня, вспыхнув темным, некрасивым румянцем, низко опустила голову над работой.
Темнело. Зажигались звезды и всходила большая яркая луна. Пришел старый Демко, курил трубку, а Мейер рассказывал про голубое далекое море, которое поет день и ночь, про горы, где зимой и летом на вершинах сверкают снега, про чудные реки и великолепные города и что все это можно видеть по дороге в Америку...
Демко не ругал евреев и думал о сыне, красавце -- Стасе, который много лет назад тоже ушел искать счастья в великолепных городах и больше не вернулся... Герш с дочерью слушали с напряженным вниманием, и каждое слово откликалось в их сердцах тоскливым предчувствием. В робком сиянье луны, затененной высокими деревьями, лица казались тонкими и бледными... Словно отблеск чуждого счастья, чуждого праздника, ликовавшего где-то вдали, на этих далеких от жизни людей бросал печальную тень...
В холодный и ясный ноябрьский день Мейера провожали на станцию. В течение лета Мейер работал в посессорской и соседних усадьбах, сколачивал некрашеные столы и табуреты и возил на ярмарки, чинил мешки, красил крыши, поставлял керосин и к осени за продажей перины и двух подушек собралась сумма, на которую он, по своим соображениям, мог добраться до Америки. В один субботний день, когда они сидели втроем в празднично прибранной выбеленной комнате, он сдержанно и тихо объявил о своем решении.
Геня разрыдалась.
Но Мейер, похудевший и бледный, неподвижно смотрел в сторону, точно готовился к этому испытанию, и Геня после первых слез поняла, что все мольбы и вопли будут напрасны. Старик поднял голову и слушал, удивленно морща лоб, словно не понимая, в чем дело; но когда понял, затряс бородой, и развел руками, как будто желая ухватиться за что-то... Мейер быстро подошел к нему и взял его за руки.
-- Тесть, иначе быть не может... Нельзя так жить всю жизнь... Я и сам не знал -- я думал -- лучше Богучинки ничего нет на свете... Но теперь я знаю... И я должен ехать... Я не могу... я не могу, -- глухо и твердо говорил он.
Но старик только качал головой, растерянно, безнадежно, словно оплакивал покойника.
Осенний ветер кружил сухие желтые листья и с громким шелестом бегал по соломенной крыше... Голые черные ветви тоскливо гнулись, словно ослабевая в борьбе и, отчаянно выпрямившись на мгновенье, беспомощно склонялись опять...
Геня закрыла лицо руками и, раскачиваясь всем туловищем, всхлипывала,
-- Зачем ты плачешь, Геня? Зачем ты мучаешь меня и себя! -- говорил Мейер, и брови его поднимались, и на лбу собирались густые, густые морщинки. -- Разве можно целую жизнь прожить так, как мы живем... Ведь скоро и хата эта провалится -- мы останемся без угла... А если пан пришлет пятнадцать и двадцать, или даже тридцать рублей, то что это за важное счастье... А если пан умрет... А в Америке -- ты же слышала, или ты уже забыла, что нам рассказывали... В Америке нет бедных... и кто хочет работать, тому сейчас дают, какую работу он хочет, и платят в сто, двести раз больше, чем здесь... Что же!.. ты не хотела бы, чтоб у твоего отца была своя спальня, и чтоб он ел каждый день суп и белый хлеб? Я в первый месяц заработаю в Америке столько, сколько не заработаю здесь в пятнадцать месяцев, и тотчас вышлю вам денег, и вы приедете.
-- Мейер... я не хочу умереть на чужой земле... а если Геня уедет, я останусь один... один, -- едва сдерживая слезы, сказал старик.
Геня еще громче расплакалась.
-- Зачем же умирать?.. Вы поедете жить, отдохнуть... Я работы не боюсь. Я буду зарабатывать много денег, и вы будете жить в довольстве, в тепле, будете ходить каждый день в синагогу, как настоящий набожный еврей... Ведь там не то, что здесь. Там самые бедные живут в высоких теплых комнатах с коврами, с креслами, как здесь какие-нибудь купцы или посессоры... Геня, ты же слышала, как и я... Ты разве забыла?..
-- Да мало ли что говорят... Может, это вовсе не-правда... -- проговорила Геня сквозь слезы.