-- Да, мы раз с Геней смотрели в окна, когда у них было много гостей, -- заговорила она тихо и мягко, как успокоенный ребенок. -- Тогда был настоящий бал... И барышня Лиза пела, и тоже все кричали "браво, браво" и хлопали... А она вовсе не так хорошо поет.
-- Кричит... точно ее душат, -- заметила Геня.
-- Вы поете гораздо лучше! -- убедительно сказал Мейер.
Прелестное лицо Малки заиграло улыбкой, она представила себя в белом платье, с бриллиантами, как молодая мадам Нейман, она поет перед гостями в освещенном красивом зале, и все ее окружают и говорят: "браво, браво, браво!.."
Все трое, Малка, Геня, Мейер, быстро и перебивая друг друга, заговорили о том, что они сделают, когда Бог, который Один для всех и никого не забывает... Когда Бог пошлет им богатство, как послал Нейманам, и рисовали картины упоительной, счастливой жизни и стыдливо улыбались, точно совестились своих слов...
В низкой комнате с земляным полом стоял отраженный тусклыми стеклами зеленый полусвет.
Мейер зашел за расчётом в контору экономии. В передней он снял картуз, вытер платком лицо и, стараясь не стучать сапогами, вошел в большую, длинную комнату, разделенную барьером на две половины. Но там никого не оказалось. В смежной комнате, против открытых дверей, сидел за письменным столом студент, которого Мейер звал уже мысленно Петей, а перед ним в кресле-качалке молодой конторщик.
Заметив Мейера, конторщик подался немного вперед и крикнул:
-- Подождите, я сейчас приду...
Мейер стал у стенки, подле барьера, потому что стулья стояли только по ту сторону барьера, перед конторками.
Мейер из деликатности старался смотреть на парусинные шторы, чуть волновавшиеся на окнах, на солнечные пятна, трепетавшие на стенах и на полу, но глаза его непобедимо влекло к раскрытой двери.
Студент, облокотившись одной рукой о стол и глядя в окно, рассказывал с увлечением о какой-то дивной стране, куда он ездил прошедшим летом, где на высоких горах зимой и летом сверкают снега и закованные в скалы голубые и зеленые воды, прозрачны, как стекло. Он называл молодого человека Николаем Ароновичем.
Мейер внимательно и жадно уставился на конторщика. Он знал, что фамилия его Шпытц и родители торгуют старыми вещами в соседнем городе, и ему казалось невероятным и упоительным, что еврей, выросший в такой же нищете, быть может, как он сам, может называться Николаем Ароновичем, носить голубые манишки, и так свободно сидеть в барском кресле.
-- Меня и теперь опять тянет куда-то... далеко, -- говорил студент,-- к морю...
-- Я видел море в Мариуполе, -- вставил конторщик, -- когда ездил к призыву.
-- Да что там Мариуполь,-- сказал студент,-- море надо видеть в Крыму, в Италии... Когда оно лежит перед вами голубое, необъятное... и всегда поет, поет, а в Мариуполе... что там в Мариуполе -- лужа, а не море...
Мейер уловил на лице конторщика тень обиды и сожаления, и в душе его шевельнулось смутное чувство недоброжелательства к этому счастливому студенту, который рассказывал красивыми, полупонятными Мейеру словами о далеком, настоящем море, которое поет, поет...
-- А в Венеции вы были? -- спросил конторщик.
-- В Венеции... как же--о, Венеция -- это сказка, это сон... Ночь в Венеции -- этого описать нельзя; я жил там с семьею дяди... целую неделю. -- Он закрыл глаза рукою и медленно добавил:
-- Это бледно-синее море, эти песни, эта печаль...
В выражении его лица и затихшем вдруг голосе Мейер почувствовал муку и тоску; он вспомнил белокурую женщину, которую студент целовал на террасе, и сердце его опять дрогнуло жалостью и сочувствием к ним обоим.
-- Много красивых городов на свете, -- задумчиво заметил конторщик.
-- О, да... Мир так прекрасен! -- громко сказал студент, встряхнув головой.
-- Для счастливых... -- тихо добавил конторщик.
-- Мир так прекрасен! -- повторил студент, не слушая его.--Я жил несколько недель в Пиринеях, -- он назвал какой-то город, но название ускользнуло от напряженного внимания Мейера; и рассказывал долго, с жаром, с увлечением, как с высоких гор там летят с шумом пенящиеся воды, и ночью на небе горят, как алмазы, крупные звезды, и распускаются белые душистые цветы, и какие там счастливые и свободные люди, и как он сам был там счастлив. Выпрямляясь, он красиво встряхивал головой и смотрел в окно на далекие темные леса, подпиравшие голубой купол неба...
Конторщик смотрел сначала на студента, потом на косяк двери, и голова его опускалась ниже, ниже, словно из этой красивой повести для него вырисовывалась необходимость, которой он должен был покориться.
Где-то в доме задрожал долгий прерывающийся звонок, словно наскакивающий на какое-то препятствие; студент встал и, направляясь к двери, сказал конторщику:
-- Зайдите вечерком... Я для вас книжки приготовлю...
Конторщик медленно, как во сне, подошел к барьеру и спросил Мейера, что ему нужно.
Мейер несмело ответил.