– Плевать я хотел на твоё прощение, – стал выходить из себя Егор. – Я прекрасно понимаю, к чему ты клонишь. К сотрудничеству с тобой и твоей разведшколой. Так вот, ни от меня, ни от моих ребят ты этого не дождёшься. И хватит разводить светские антимонии, давай расписывай, и дело с концом. И последнее. Не наводи тень на плетень, коль ты хорошо знаешь русские пословицы. Ты и мизинца не стоишь Андрея Леонидовича, и никакой ты ему не сын, не верю я в это, не верю. Так, блефуешь, прикрываешься этим, чтобы мы поверили и испугались, – от нервного срыва Егор захлебнулся слюной. – Что ж, умён, переиграл нас, но не выиграл. Мы Родину не продаём, понимаешь ли ты это, полунемец-полурусский? – Егор сильно раскашлялся.
– Браво, браво. Надо же, как пафосно, а главное – натурально, из вас вышел бы неплохой артист, – зло улыбаясь, произнёс Вальтер Краузе. – Ну что ж, коль вы постигли мои намерения по поводу дальнейшего использования вашей группы и выразили протест к сотрудничеству с нашей школой, то я пойду вам навстречу и предоставлю возможность уйти с честью из этой бренной жизни. Уверяю, я не собираюсь силой выбивать согласие у вас и ваших людей, как это делают в гестапо, вырывая у людей ногти, зубы и подвешивая на крюк. В своих методах я далёк от инквизиции. Моё убеждение – слово. Так что буду честен к вашему волеизъявлению, тем самым не уронив ваше человеческое достоинство, поскольку всегда уважаю достойных противников. А пока прощайте.
И резко встав, майор направился к двери. Перед тем как закрыть за собой дверь, он остановился и произнёс:
– Мне жаль, что мы с моим отцом лишаемся такого человека, как вы.
У Егора мелькнула мысль:
– Пароль?
– Что пароль? – не понял Краузе.
– Какой пароль между мной и полковником Ерофеевым?
Егор хорошо помнил, что Ерофеев выдал ему пароль для личных секретных контактов, который знали только два человека – капитан Кузьмин и полковник Ерофеев. Немец замешкался, глядя по сторонам.
– Что? Накося выкуси! Не знаешь, да? Потому что твоя связь с полковником Ерофеевым – полный бред и блеф.
Краузе покачал головой и тихо произнёс:
– Ещё раз повторяю, мне очень жаль тебя, капитан. А пароль: «Аист улетел», – и он вышел, закрыв дверь.
Не сразу, но Егор начал сомневаться в Ерофееве. «Не может быть», – сверлила его чудовищная мысль, но он гнал её прочь и не верил этому мерзкому немцу, так лихо изображающему русского.
«Да нет же, нет, – говорил себе много раз Егор. – Там, на мосту, в штрафной роте он видел этого человека в деле, презирающего смерть и подлость. Не может Андрей Леонидович быть предателем, не может. А если может? – вспыхнула маленькая мыслишка. – И тогда многое объясняется. Например, все блестяще проведённые разведоперации под руководством полковника Ерофеева. Не потому ли они блестяще проведённые, что были сплошной дезинформацией для нашего командования. Одно только это обстоятельство сводило к нулю все подвиги и деяния разведгруппы и запросто подводило всех к расстрелу как предателей и изменников Родины, а также бросало тень на родственников».
– Ничего себе перспектива, – вслух проговорил Егор и далее продолжал мыслить.
«А взять хотя бы то, что, ничего толком не выяснив про первую группу, засылается вторая наобум. А то, как полковник осёкся, когда сказал, что с разведгруппой будет радиоигра, а не радиообмен. Тогда Егор не придал значения этой мелочи, которая сейчас явно высветилась и возымела большой вес. Нет, всё это неспроста, – продолжал сомневаться Егор в своём начальнике. – В прошлом Ерофеев был белогвардейским офицером. Ну так что? В Красной Армии каждый третий участвовал в белом движении, на то она и Гражданская война. Поди, разберись тогда, кто прав, кто виноват. И даже по истечении десятков лет до конца в этом так никто и не разберётся. А вот то, что сын Ерофеева служит в немецкой разведке, и об этом никто якобы не знал, это уже что-то».
Тем не менее, несмотря на все эти сомнительные рассуждения, Егор ни на йоту не склонился к тому, чтобы считать полковника Ерофеева шпионом и предателем.
На следующий день разведгруппа была в сборе – все двенадцать разведчиков и один лётчик, волею случая оказавшийся вместе с ними. Все сидели на стульях со связанными за спиной руками. Стулья располагались кругом так, чтобы все были лицом друг к другу. Но смотреть в глаза не хотелось. На лицах читалась одна мысль: «Всё, это конец».
Конец войне, молодости и самой жизни. Они попались глупо, тупо, без сопротивления и без единого выстрела, как кролики. И за всё это каждый презирал себя безмерно.
В комнату вошли несколько немецких офицеров, в том числе и майор Краузе, а также шестеро солдат с автоматами и девушка-стенографистка в военной форме. Разведчики даже не глянули на них, все сидели молча, наклонив головы и приготовившись к неведомому.
