Люди из охранки работали по команде, к ним подключились люди из «Нового времени»[74] и приверженцы партии Милюкова[75]; вслед за ними стройными рядами маршировали «наши собственные корреспонденты» и другие репортеры, стремившиеся блеснуть сенсационной новостью; среди этого отребья с самого начала затесались профессиональные клеветники и шпики; вскоре и забытые и полузабытые литераторы и политики в отставке не преминули поделиться своим мнением, страстно желая, пусть хоть на минуту, вновь блеснуть перед публикой на волне сенсации[76]. В конце концов, когда сенсация уже случилась, в поле зрения возникли и разные мои знакомые, поспешившие от меня отмежеваться, чтобы ни в коем случае не вызвать подозрения в симпатиях ко мне. Велика подлость человечества, но ничто не сравнится с человеческой трусостью[77].
У меня нет ни желания, ни возможности спорить с каждым лжецом и пасквилянтом, имя которым легион. Поэтому, чтобы охарактеризовать всю эту сволочь, ограничусь лишь несколькими особо выдающимися типами.
Из клеветников по призванию в первую очередь, безусловно, следует назвать господина Алексинского, бывшего депутата от социал-демократов II Государственной думы. Оспорить его приоритет в этой области невозможно хотя бы потому, что именно за клевету он был исключен целым рядом социалистических организаций[78]. Опорочить кого-то, ложно обвинить, плести против кого-то интриги, поставить подножку для него так же естественно и просто, как трели соловья или лай собаки. Он типичный Терсит[79] – мелочный, завистливый, брызжущий ядом. Сапожник по профессии, Алексинский полностью отдает себе отчет, что его пролетарскость не благоприобретенная, а врожденная, как, например, родовое дворянство. Однако пролетариат пролетариату рознь. Пролетариат есть революционный, но эксплуатируемый класс. Если бы принадлежность к пролетариату обеспечивала место в цветнике человеческих добродетелей, к чему тогда вообще была бы нужна борьба? Жестокость, зависть, злоба, наглость и целый ряд прочих низменных и отвратительных чувств, свойственных природе людей, не искореняются бедностью или рабским положением, а наоборот, в этих жизненных условиях находят благодатную почву для развития. Воплощением данной негативной стороны рабочего класса как раз и являются господа типа Алексинского. Алексинский относится к пролетариату, но олицетворяет при этом то же самое, что плесень в подвальных квартирах и отрыжка нищеты. Настоящие духовные представители борющегося пролетариата люди совершенно иного типа.
Непосредственно вслед за Алексинским стоит назвать господина Бурцева как самого выдающегося представителя репортерской литературы. Удивительно, насколько иногда успех может измельчить человека!
Господин Бурцев знаком мне уже давно. Впервые я встретил его в Цюрихе в 1886 г. Тогда он рассказал мне, что, находясь в ссылке, читал русские газеты 1860-х гг. и убедился в том, что русские либералы того времени писали весьма радикально и вследствие этого, по его мнению, недопустимо так пренебрежительно отзываться о русском либерализме. Это наивное откровение повергло меня в изумление. Я отвечал ему, что нас, социал-демократов, не может удовлетворить не только русская либеральная болтовня 1860-х гг., но и развитой европейский либерализм: «Если вы подольше пробудете за границей, то непременно станете социал-демократом».
Я заблуждался: Бурцев социал-демократом не стал. Копаясь в архивах, он остался чужд окружавшей его западноевропейской жизни. Кроме того, именно его архивные изыскания продемонстрировали полное отсутствие у него исторического подхода. Более 30 лет этот писатель занимается историей русского революционного движения и ни разу не поднялся выше пересказа анекдотов.
