Приемы пасквилянтов упростились до крайности: стоило лишь возникнуть подозрению в связях с Центральными державами, я тут же упоминался следом. При этом не стеснялись любого абсурда, как в поговорке: «Мели, Емеля, твоя неделя». И все это тоном, не допускающим возражений, с большим упорством. Например, «Вечернее время»[87] утверждало буквально, что я подвизаюсь редактором издающихся в Германии газет для военнопленных, хотя я не имел к этим газетам ни малейшего отношения. Та же газета сообщала, что я основал общество освобождения Украины, приводя даже некоторые подробности моего общения с одним известным немецким консулом и т.п., – все чистейшая ложь. Чтобы рассеять эти измышления, достаточно было спросить: откуда вы это знаете? На каком основании утверждаете? Где доказательства? Однако никто не задается этими вопросами. Напротив, куда ни кинь, все стремятся ухватиться за эту ложь и позаботиться о ее дальнейшем распространении.
После июльского восстания Временное правительство втянуло меня в судебный процесс против большевиков[88]. Обвинение против большевиков строилось на коммерческой переписке Фюрстенберга – Ганецкого, которой постарались придать политический характер. Обо мне ни в одном из документов не было ни слова[89]. Мои денежные отношения с Фюрстенбергом носили исключительно деловой характер и осуществлялись в Копенгагене абсолютно открыто у всех на глазах. Довольно странным было и то, что меня, гражданина Германии, находящегося за пределами России, привлекли за измену Родине. Однако эта странность становится понятной, если принять во внимание, что российское правительство, втягивая меня в процесс в качестве обвиняемого, не давало возможности другим обвиняемым привлечь меня в качестве свидетеля.
Правительство Керенского отчаянно вело следствие против меня. Найдись какая-нибудь мелочь, которая могла бы меня дискредитировать, они не преминули бы ею воспользоваться. Слежка за мной распространилась на всю Европу: русские, румынские, английские, французские и итальянские службы были задействованы в этом. Мой дом в Копенгагене был оцеплен агентами разных стран. Отслеживался каждый мой шаг. Мою почту перехватывали и вскрывали. Однако даже предвзятое досудебное расследование российского правительства не смогло найти оснований, чтобы выстроить против меня обвинение. Правительство предпочло похоронить процесс.
Лично я не желал ничего так страстно, как судебного процесса, который дал бы мне возможность разоблачить распространяемое против меня вранье. Не в силах оказать какое-либо влияние на ход процесса в Петербурге, я попытался привлечь к ответственности нескольких русских корреспондентов, живших в Копенгагене и отсылавших лживые сообщения обо мне в петроградские газеты. Выяснилось, однако, что по датским законам привлечь этих субъектов к ответственности никак невозможно. Я мог доказать, что их сообщения были наглой ложью. Но наглая ложь – не состав преступления, которое по закону каралось бы наказанием. Очевидной целью корреспондентов было дискредитировать меня; но поскольку ушлые пасквилянты не употребляли выражений, общепризнанных как ругательные, иными словами, поскольку они лично не сознавались публично в желании обесчестить меня, то их и нельзя было привлечь к ответственности.
Чтобы продемонстрировать методы работы этих господ, приведу следующий пример. Все петроградские газеты опубликовали 19 июля 1917 г. официальную позицию правительства: «Сегодня из Копенгагена, из надежного источника поступила телеграмма: немецкий социал-демократ, известный депутат Гаазе[90], будучи проездом в Стокгольме, заявил в беседе с одним из местных русских журналистов, что известный немецкий социал-демократ Парвус (Гельфанд) является посредником между большевиками и немецким правительством. Этот самый Парвус снабдил русских большевиков денежными средствами от немецкого правительства». Как только я прочитал это сообщение, я сразу же телеграфировал Гаазе с просьбой разъяснить ситуацию. Гаазе ответил телеграммой, в которой сообщал, что, разумеется, никогда и никому не говорил ничего подобного. Это же опровержение он опубликовал и в газетах. Со своей стороны, я объявил, что не передавал денег большевикам[91].
Таким образом, ложь была изобличена. Но ее зачинщики, а именно проживающие в Копенгагене российские корреспонденты, и бровью не повели. Ничего не ответили и, будучи пойманными на вранье, продолжали врать дальше как ни в чем не бывало. Чтобы осознать всю подлость поступков этих негодяев, нужно напомнить, что в тот момент большевики обвинялись в измене Родине и им грозил смертный приговор. Без стыда и зазрения совести российские корреспонденты в Копенгагене, господа Вугман, Каро, Лейтис, Троцкий (не тот, что социалист, а другой)[92] – следует назвать всех поименно, чтобы пригвоздить к позорному столбу, – в погоне за сенсацией, за газетным гонораром, распространяли заведомо ложные сведения, прекрасно зная, что тем самым ставят под удар десятки лучших людей России.
