Скромный и наивный архивист Бурцев вдруг стал большой знаменитостью, когда временная победа революции 1905 г. и думская деятельность предоставили ему возможность рассеять туман тайн русской политической полиции. Бурцев потерял голову. С тех пор он только и бегает вслед за сенсациями. Бывший собиратель политических преданий превратился в детектива, место архивных исследований заняли газетные репортажи. Когда против меня развернулась газетная кампания, Бурцев не смог остаться в стороне. Этого требовал его, так сказать, престиж репортера. Он был моим политическим противником, поскольку выступал за победу России. Привести против меня факты он не смог. Признать это публично ему мешало, помимо всего прочего, его тщеславное стремление быть вторым Шерлоком Холмсом. Другие авторы, его конкуренты на ниве политического репортажа, громогласно обвиняли меня, а ему, знаменитому Бурцеву, совершенно нечего было сказать по этому поводу. Тогда он прибег к коварным и подлым действиям: ему-де неизвестно, говорил он, ничего дискредитирующего Парвуса, однако есть основания полагать, что кое-что было, нечто однозначно требующее расследования, и заключил беспочвенным обвинением, что я агент Вильгельма II[80]. Этот метод высказывать безосновательные подозрения, примененный Бурцевым в отношении меня, один из самых отвратительных приемов бывшей царской охранки. Так низко пал борец за чистоту политических нравов в России! Это было еще до революции. Широко объявленное тогда расследование Бурцев не опубликовал до сих пор. А если бы он на самом деле предпринял такое расследование, то убедился бы, что развернутая против меня газетная травля была организована охранкой. Невозможно было бы не натолкнуться на этот факт, особенно когда революция открыла доступ ко всем дипломатическим документам, равно как и к документам жандармского отделения. Из сообщений болгарского премьер-министра Радославова[81] мне известно, что царское правительство, наряду с направленной против меня газетной кампанией в Болгарии, предприняло ряд шагов дипломатического характера. Что-нибудь об этом непременно должно было содержаться в документах, но Бурцев молчит. Перед лицом всех честных людей я обличаю его как трусливого пасквилянта, скрывающего факты, чтобы дать ход кампании по шельмованию.
Шельмование, повторенное тысячу раз на разные лады с тысячи сторон, настолько затуманило в конце концов головы, что публика уже не хотела слушать обо мне ничего другого, кроме гадостей. Возник общественный психоз наподобие процессов Дрейфуса[82] или Бейлиса[83]. Общественное мнение больше не нуждалось в доказательствах, даже наоборот, тяготилось ими, оно требовало лишь новых подтверждений обвинения. В то время достаточно было знакомства со мной, чтобы уже быть замаранным в общественном мнении. Те же, кто присоединились к хору гонителей, сорвали бурные аплодисменты.
Тут возникли господа наподобие Семенова[84], бывшего русского эмигранта.
Каждый раз, когда я встречал Семенова, я невольно вспоминал стихотворение Некрасова, которое приблизительно звучит так: «Пахом похож на мельницу: одним не птица мельница, что, как ни машет крыльями, небось, не полетит»[85].
Этот человек с лошадиной головой и мозгами барана все же умеет произвести впечатление, благодаря чему ему успешно удалось просочиться в литературные парижские круги. Еще будучи гимназистом, в начале 1880-х гг. он как-то оказал услугу кому-то из числа «Народной воли»[86], помог скрыться от преследующей полиции, а затем и сам сбежал за границу. В Париже он был встречен в салонах и газетных редакциях как отрок русской революции, и эту роль он сохранил, став уже седым и старым. В России между тем уже сменилось несколько поколений революционеров, изменились и сами социальные отношения, на смену «Народной воле» пришли социал-демократы, а Семенов – его настоящая фамилия Симановский – все продолжал изображать русского революционера перед светскими дамами в парижских салонах и в редакциях парижских газет. После амнистии 1905 г. он вернулся в Россию. На родине он ничем особым не отличился и впал в полную безвестность. И вот вдруг снова возник в поле зрения со своими разоблачениями. Все мои контакты с ним состояли лишь в том, что в 1903 г. я вел с ним переговоры о французском издании пьесы М. Горького «На дне». Ему пришлось связаться со мной, учитывая то обстоятельство, что я, как уже упоминалось, представлял авторские права Горького за границей. До того русских писателей можно было переводить и ставить на сцене бесконтрольно и безвозмездно. Теперь же приходилось выплачивать гонорар и получать разрешение автора. Никаких других отношений, кроме деловых, между мной и Семеновым никогда не было. Очевидно, ему нужен был лишь повод, чтобы снова всплыть в поле зрения прессы. Ничего нового он не сообщил. В основном он лишь повторял слухи и обвинения, запущенные в свет другими. На мгновение этому бездарному пустобреху удалось обратить на себя внимание публики, чтобы снова уйти в небытие.
