Тактика, которой следовали я сам и тот же Троцкий во время первых Советов рабочих депутатов в 1905 г. в Петербурге, сильно отличается от нынешней тактики Советов рабочих и солдатских депутатов. Тогдашние Советы подчиняли себе как большевиков, так и меньшевиков и все другие социалистические фракции. Они стремились прежде всего к классовому объединению пролетариата. Они держались в стороне от остальных демократических организаций, но не были настроены против них, а стремились подчинить их деятельность своему влиянию. Вершиной их политических требований был созыв Конституционного собрания. Нынешние Советы терроризируют не только реакционеров и капиталистов, но и демократически настроенную буржуазию и даже все социалистические рабочие организации, несогласные с их мнением. Они разогнали Учредительное собрание[105] и держатся, утратив моральный авторитет в глазах народных масс, исключительно на штыках. Суть большевизма проста – разжечь революцию повсеместно, не выбирая времени, не считаясь с политической ситуацией и иными историческими реалиями. Кто против, тот враг, а с врагами разговор короткий – они подлежат срочному и безоговорочному уничтожению.
Врагами являются буржуазные правительства, врагами считаются имущие классы, к врагам относятся демократические партии, потому что они хотят примирить массы с существующим порядком; врагами являются и социалистические партии, если они не согласны незамедлительно рисковать всем, к врагам относятся и профсоюзы, поскольку они, улучшая положение рабочих, снижают их революционный настрой и решимость. Максимум, с чем большевизм когда-либо готов был согласиться, – это профсоюзы под его руководством, как школа и кузница кадров революции. Для всех остальных, кто против большевизма или критикует его, есть только одно решение – незамедлительное и полное уничтожение.
Подобные взгляды не новы. Социал-демократии всех стран приходилось считаться с ними в своих собственных рядах, и у меня лично было немало поводов писать об этом. В свое время я обнаружил, что по духу своему бездумный революционный порыв и дремучий оппортунизм – близнецы-братья. И тот и другой теряются, столкнувшись с хаосом промышленных, государственных, национальных, культурных, классовых и международных отношений капитализма, и пытаются упростить свою задачу: одни тем, что рассматривают капитализм в самых его общих чертах, другие тем, что все свое внимание концентрируют только на том, что у них перед носом. Это то же самое, как если бы одни основывали свои географические познания на том, что Земля круглая и вертится вокруг Солнца, а другие на изучении ближайшей навозной кучи. Одни чрезмерно обобщают, другие жмутся к обочине, и тем и другим не хватает ясной руководящей линии. Поэтому подобные революционеры легко впадают в оппортунизм, и наоборот. Такие случаи не единичны. За примерами далеко ходить не надо – нам их предоставят русские большевики.
На российской почве безудержный революционизм принял самые дикие формы. Недостаток опыта рабочего движения, неразвитость самого капитализма и гражданского устройства, непривычность к формам демократии, наконец, нетерпеливость русской революционной интеллигенции, боровшейся против царизма, но взращенной на нем и неспособной ему сопротивляться, играли при этом важную роль. Если марксизм является отражением общественной истории Западной Европы, преломленной сквозь призму немецкой философии, то большевизм – это марксизм, выхолощенный дилетантами и преломленный сквозь призму русского невежества.
Читателю известно, что между мной и большевиками, хотя они тоже выступали за военное поражение России, существуют разногласия. Я считался с различными факторами воздействия, экономическими и политическими, военными, я просчитывал вероятные результаты взаимодействия разных сил, а для большевиков на все на свете был один готовый ответ – революция. Их достаточно много раз предупреждали, указывая на реальное положение вещей.
Я встретился с Лениным летом 1915 г. в Швейцарии[106]. Я развернул перед ним картину своих представлений о социально-революционных последствиях войны и в то же время обратил его внимание на то, что, покуда длится война, в Германии революции не будет, что революция в настоящий момент возможна только в России и начнется там в результате победы Германии в войне. А он мечтал об издании коммунистического журнала, с помощью которого надеялся незамедлительно вытащить европейский пролетариат из окопов и ввергнуть его в революцию.
Война распространялась все шире, сметая государственные границы и уничтожая социальные структуры. Ленин сидел в Швейцарии и пописывал статьи, почти никогда не выходившие за рамки обсуждения в эмигрантских кругах. Как в закупоренной бутылке, он был полностью отрезан от России. То же самое касалось и Троцкого в Париже и вообще всей русской эмиграции. Троцкому удалось пощекотать нервы французскому правительству, да только, как говорится, грозилась синица море поджечь.
