Если в России и велась революционная агитация, то исключительно местными силами. Но влияние этой агитации, конечно же, и близко нельзя было сравнить с революционным эффектом от поражения русской армии.
Когда разразилась революция, немецкая социал-демократия сделала, разумеется, все возможное, чтобы помочь русским эмигрантам попасть в Россию.
Я был в Стокгольме, когда Ленин остановился там проездом. Он отклонил личную встречу со мной. Я передал ему через нашего общего друга[107]: сейчас прежде всего нужен мир, а следовательно, нужны условия заключения мира, хотелось бы знать, что он намеревается делать в этом направлении. Ленин ответил: он не занимается дипломатией, его дело – социал-революционная агитация. На это я возразил: «Передайте, пожалуйста, Ленину, пусть агитирует; но если для него не существует государственной политики, то он станет инструментом в моих руках»[108].
По моим представлениям, прежде всего было необходимо созвать Международный конгресс социалистов. Авторитет русской революции на тот момент был огромен. Во всей Европе царило стремление к миру. Социалистический конгресс в таких условиях, вероятно, дал бы возможность диктовать правительствам условия мира. Он мог бы сыграть двойную историческую роль. Во-первых, он положил бы конец войне, во-вторых, он укрепил бы в перспективе политическое влияние рабочего класса.
Конгресс был сорван усилиями империалистов Антанты. Следует, однако, отметить, что в то время его бойкотировали большевики. Вероятно, если бы большевики не воспрепятствовали конгрессу, сорвать его бы не удалось.
Большевики не хотели сотрудничать с официальными социалистическими партиями, считая их недостаточно революционными. Они вели переговоры только с циммервальдовцами[109], с кучкой людей, не имевших ровно никакого политического влияния.
Вместо того чтобы объединить социалистические партии и совместно противостоять империалистическим правительствам, большевики пытались посеять между ними раздоры. Они были убеждены, что вызвать революцию в Западной Европе можно, только насадив там большевизм. В результате этой дурацкой тактики империалистам Антанты не трудно было подчинить себе внешнюю политику российского Временного правительства, и война продолжилась.
На I съезде Советов Ленин гневно обличал империалистическую политику Временного правительства, одновременно угрожая Центральным державам «мировой революцией». Большевики объявили себя противниками сепаратного мира и требовали, чтобы право наций на самоопределение распространялось не только на «Россию-Польшу, Эльзас и Лотарингию, Армению, но и на Богемию, Хорватию и Великое княжество Познанское»[110].
Правительство Керенского повторило ошибку царского правительства, посчитав, что военное преимущество находится на стороне стран Антанты, а большевики вообще не принимали во внимание положение на фронтах, считая, что им удастся дезорганизовать империалистические армии путем революции.
Как Керенский, так и большевики опирались при этом на иллюзию, что революционный подъем в России сможет компенсировать недостатки военного руководства, боевой подготовки и отсутствие средств связи.
Большевики совершат революцию и она решит все проблемы!
Между тем немецкие войска, вынужденные сражаться после наступления Керенского, вновь разбили российскую армию, тем самым обеспечив триумф большевизма в России.
Народные массы поняли то, что никак не удавалось вдолбить в голову русской интеллигенции, а именно что следует уступить в военном отношении, что вести войну дальше не имеет смысла. Российские войска разбежались.
Если не демократическое чутье, то демагогический инстинкт подсказал большевикам, что вопрос заключения мира необходимо сделать основным пунктом агитации.
Им хватило смелости поставить вопрос мира во главу угла и разорвать те цепи, в которые государственная политика России была закована английским империализмом.
Но дальше по этому пути они не пошли. Наоборот, вскоре они пошли на попятную.
Решившись на сепаратный мир, они оказали очевидное давление в пользу всеобщего мира на все воюющие стороны, в особенности на силы Антанты. Этим можно было бы воспользоваться, чтобы вернуться к вопросу о созыве Международного социалистического конгресса. Но большевики ничего не хотели об этом слышать.
Еще важнее в интересах выгодного для России и демократии сепаратного мира было бы договориться о совместных действиях с социалистическими партиями Центральных держав, в особенности с немецкими социал-демократами.
По моей инициативе немецкие социал-демократы передали приветствие большевикам, когда они пришли к власти. В процессе моего общения с большевиками в Стокгольме у меня сложилась уверенность, что согласовать совместные действия вполне возможно. Но она быстро рассеялась. Лишь только Радек, участвовавший в наших переговорах, прибыл в Санкт-Петербург, как он тотчас изменил свои взгляды настолько, что даже не смог честно пересказать высказанные им самим мнения, а в своем отчете самым бессовестным образом исказил суть нашей беседы[111].
