Внутри дома ночь темнее, чем снаружи. Внутри тихо, от этого любой звук становится оглушающим. По полу гуляют сквозняки. А во время дождя окна запотевают и кажется, что дом плачет. «Здесь или что-то ищут, или от чего-то прячутся». Я смотрю на людей, которые меня окружают и понимаю, что это сущая правда. Они мне нравятся. Все до единого. Когда я вернусь к прежней жизни, я постараюсь забыть даже их имена. Но в этих стенах они — моя семья. У меня не было семьи и дома, в который всегда хочется возвращаться. Меня не учили сопереживать и скучать. Не учили любить и дружить. Я не приучена к этому. Поэтому всё, что я делаю — просто иду на ощупь. Иду наудачу, наугад. Приближаю ли я себя таким образом к краю чего-то тёмного и жуть какого глубокого? Не знаю. Вполне вероятно. Вполне вероятно, что я всегда только туда и шла. К этой пропасти. Но теперь я там не одна. Он держит меня за руку. Я не знаю, удерживает ли он меня от падения или хочет сбросить сам. Но он сжимает руку так крепко, что я точно знаю, если он меня и толкнёт, мы всё равно упадём вместе.
Я много раз наблюдала, как кто-то более взрослый и толковый передаёт свою мудрость кому-то юному и неопытному. Родители — детям, преподаватели — ученикам, старшие братья — младшим. Голос первых всегда при этом становится бархатным и волнующим, они с доброй грустью смотрят в глаза юнцов и слегка поджимают губы: «Послушай, дружок, я знаю, я был на твоём месте. Поверь, я знаю, что мир кажется тебе огромной пастью чудища. Мир такой большой, ты такой маленький. Ты думаешь, что он пытается сожрать тебя. Да, мир огромен, но это не значит, что ты должен потеряться в нём. Совсем не значит. Смотри на это, как на тысячу возможностей. Да, мир — это тысяча дорог. И они все перед тобой — выбирай любую. И смело шагай, не оглядываясь и ни о чём не сожалея. Вперёд, парень, не робей!»
Толком не знаю, что меня всегда смущало в таких наставлениях. Возможно, то, что на самом деле мы идём только одной единственной дорогой: от рождения к смерти. Две точки, а расстояние между ними у каждого своё. И эта единственная дорога и есть твоя жизнь. Тебе кажется, что она принадлежит тебе и ты идёшь куда хочешь. Но на деле всё, что ты делаешь — это идёшь к смерти, надеясь, что она как можно дальше, а не прячется за ближайшим поворотом. Я поняла, что моя дорога оборвалась в тот момент, когда я должна была умереть. Дорога закончилась, вместо неё появился обрыв, у которого я и стою по сей день. Я знаю, что за обрывом вновь простилается дорога. Но я с другой стороны. И кто-то тянет меня за руку. И он или поможет перепрыгнуть на другую сторону, или утянет за собой. Утянет в пропасть, но не в смерть. Потому что моя смерть на другом конце дороги, а мне туда пока никак не добраться.
Я с нездоровым безразличием посмотрела на «висельника», который теперь уже перебрался в столовую и поставила на стол огромное блюдо с ещё горячими булочками. Следом Аня поставила миску с салатом, а Питер торжественно внёс тарелки и столовые приборы.
— Мишель снова опаздывает на обед? — спросила Аня, словно только для того, чтобы нарушить всеобщее молчание. Она поправила вполне ровно лежащую скатерть и ушла на кухню. Я проводила её взглядом и подошла к Питеру, который выковыривал изюм из булочек.
— Можем поговорить? Только вдвоём? — шёпотом спросила я. Питер поднял на меня удивлённые глаза и выглянул в арку, через которую было видно, как девушка крутилась возле плиты. — Не сейчас. После обеда встретимся на качелях?
Он кивнул и снова посмотрел на арку. Теперь там возник Мишель. На нём была очередная белая рубашка и брюки — от вчерашнего обычного парня в простой футболке не осталось и следа. Он сдержанно поприветствовал нас и сел на своё место во главе стола. Аня вернулась с кухни без фартука, теперь на девушке было свободное нежно-голубое платье с пышными рукавами. Она легко убрала свои кудряшки за уши и села за стол.
— Приятного всем аппетита, — улыбнулась она.
Питер стыдливо спрятал выковырянный им изюм и взялся за бульон. Такие люди, как он, не следят за тем, чтобы локти во время трапезы не лежали на столе, не стараются держать спину прямо и не пользуются салфетками, отдавая предпочтение старому доброму рукаву. Но Пит мог становиться тем, кто с пелёнок владеет светским этикетом. Поэтому сейчас, словно стараясь произвести впечатление, он ел аккуратно и неторопливо. Но я-то знаю, что он не стесняется погрызть ногти за столом или рассказать сомнительную шутку. Неужели это тоже часть волшебных метаморфоз, которые случаются теперь с ним в обществе Ани? Она сидела прямо напротив меня. Красивая, милая, воспитанная. Сколько ей лет? Двадцать? Двадцать пять?
