Наша лодка немногим больше каноэ. Выносные балансиры с обеих сторон вырезаны из цельных стволов; одинокий парус развернут на единственной мачте. Корпус усилен шпангоутом, а сверху натянут парусиновый навес для защиты от палящего солнца. Но главное – лодка мореходна. Мы скользим по волнам, как пеликан. Кажется, она едва касается воды.
Я сижу в тени, на меховом одеяле из Нового Альбиона, разложив на коленях карту. Места в лодке мало, я зажата с обеих сторон мешками с рисом, бочками с водой и остальным имуществом, которое мы забрали с острова.
Углы маленькой карты привычно загибаются внутрь. Я разглаживаю ее, царапая ладонь шершавым пергаментом.
Острова на карте тянутся цепочкой на юго-восток, к материку, выдвигающемуся им навстречу.
Трудно сказать, насколько далеко мы от него сейчас, блеск моря ослепляет, когда я смотрю на дымку на горизонте. Если бы я могла измерить склонение, то была бы уверена. Я думала об этом, когда в каюте генерала забирала огненный опал и карту. Но астролябия была в лагере, и в любом случае риск казался неоправданно велик. Уж эту пропажу он бы точно заметил.
Впрочем, неважно. Мне известно расстояние и направление: морские птицы всегда летят, направляясь к материку. Я знаю, как меняется качка на лодке, когда океанские волны набегают на поднимающееся к берегу морское дно. Я знаю, что ночью заходящая луна должна находиться за правым плечом, а Сиги-толо, которая восходит на юго-востоке, прямо по курсу. Мы правим на невидимую глазу По-толо. К глубокому началу.
От пронзительного детского крика дергает грудь. Малышка проснулась. Я вынимаю ее из колыбельки, сплетенной из виноградных лоз и пальмовых листьев. Она моргает и извивается всем телом, чтобы высвободить руки из плотной пеленки в сине-белую полоску. В тот момент, когда ей это удается, она протягивает ручки к блестящему камню, висящему у меня на шее. Она так похожа на маму. Теперь я помню ее лицо, дочка – вылитая мама. Я назвала девочку Яли в память о ней. Те же высокие скулы. Те же изогнутые бровки. Длинные пальцы на ногах хороши для равновесия, а тонкие пальцы рук – для веретена.
Когда она успела стать такой сильной? Я отгибаю цепкие пальчики от драгоценного камня и засовываю его обратно под рубашку. Даже сквозь ткань он светится: дочка внимательно наблюдает за мерцающим огоньком.
Я поднимаю ее вверх, мое дитя. Она тянется к свету, пробивающемуся сквозь парусиновый навес. Сжимает и разжимает кулачки, наслаждаясь вновь обретенной властью. Агукает и хватает меня за волосы и яростно тянет за них.
Она смотрит мне через плечо и смеется, увидев его.
– Йа-а-ли-и, – тянет Диего каждый звук ее имени, притворяясь, что сердится. – Отпусти мамины волосы.
И она отпускает, все еще смеясь.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он усаживается на скамейку рядом с румпелем, которую сам вырезал, и смотрит на юг, на проплывающий мимо пустынный, поросший лесом берег.
И снова, – как каждый раз, когда я видела его после отплытия корабля; когда, с трудом спустившись с вершины острова, я находила его, к моему вечному удивлению, в маленькой хижине на берегу, – я снова испытываю непреодолимую радость просто оттого, что он живет и дышит. От его уверенности, которая проявляется во всем: в том, как легко он держит румпель здоровой рукой, крепкой и мускулистой, с лихвой замещающей силу второй, иссохшей руки. Как он сидит, расставив ноги, готовый, если нужно, внезапно подняться, чтобы сбалансировать лодку, или резко повернуть, чтобы встретить высокую волну. Алая, как перья попугая, шапка на фоне темно-синего неба с невероятной убедительностью возвещает, что он здесь.
В первый раз когда я увидела его, то подумала, что он потушил запал в моей груди, погасил тлеющую дорожку пороха. А на самом деле он его зажег. Он – та искра, которая вернула меня к жизни.
– Как думаешь, сколько дней нам еще плыть? – спрашивает он.
Я подкидываю Яли на коленях, чтобы она снова засмеялась.
– Неделю? Может быть, две. Мы можем обойти большую часть островов. Но последняя часть пути…
Я не договариваю. Он и так знает. Мы много раз говорили об этом за долгие месяцы, пока готовились к нашему путешествию, живя на острове. Пока строили лодку и собирали урожай, выращенный из семян.
– А скажи-ка мне еще раз, муньекита, – я знаю, что он ухмыляется, хотя не смотрю на него. – Почему все-таки Terra Australis?
– Потому что она им не принадлежит. – Я прикладываю Яли к груди. – Англичанам нужно только то, что принадлежит испанцам. Испанцы вынуждены защищать свои владения. Они не станут распылять силы, поэтому оставят этот мир в покое. Нетронутым и свободным.
Яли внимательно смотрит мне в глаза, пока ест. Ее кулачок ритмично бьет по груди, проверяя, что я все еще здесь.
Я тихо пою ей:
