В каюте осталась голая кровать без постельного белья, съехавшая к борту, на котором лежит выброшенный на песок корабль, да валяется под окном колченогая табуретка.
Я сажусь на кровать, откидываюсь на наклонную стену каюты. И пытаюсь представить в этой обстановке свою малышку – как она, раздражая генерала, плачет в каюте или, хуже того, на нижней палубе. Что, если нас сошлют на артиллерийскую палубу, где мы будем беззащитны и открыты для нападения, как бедный Томас? Так я размышляю, когда на глаза мне попадается скрученный свиток пергамента.
Я иду и беру его с полки. Это карта, маленькая и ярко раскрашенная. Миниатюрная копия той, которую генерал показывал алькальду Уатулько. Я веду пальцем по линии экватора.
Флетчер сказал, мы находимся недалеко от Молуккских островов. Значит, мы где-то здесь, к северу от Явы. Сколько раз, сидя в темноте клетки, я мечтала добраться до Terra Australis. На этой карте до нее рукой подать, она на юго-востоке, сразу за Новой Гвинеей. Я подобралась к ней ближе, чем когда-либо мечтал Гонсало или любой из маринерос с манильских галеонов.
Когда я кладу свиток обратно на полку, то вижу, что он под собой скрывал. Никто, опустошая каюту, не заметил желтый шелковый мешочек. Завязанный лентой из малинового бархата. На этот раз ему не пришлось меня звать. В этом не было нужды.
Корабль отплывает завтра.
А сегодня мы пируем. При свете звезд, и костра, и маленьких светлячков, озаряющих ночной воздух, словно летающие свечки.
Мужчины, раздобревшие на бесконечных запасах крабов и изобилии рыбы, веселятся.
Диего сидит рядом со мной, завернувшись в одеяло из Нового Альбиона. Он почти поправился, за исключением искалеченной руки. На месте раны на голове остался голый сизый шрам, на котором не растут волосы.
Полная луна восходит позади нас, выходя из тени горного пика. Начиная свое путешествие на запад, она освещает корабль, стоящий на якоре в бухте. Паруса сияют в серебристом свете. Заплаток на них почти не видно.
Море спокойно. Невысокие волны набегают на берег, убаюкивая своим мерным шумом. Панцири крабов лежат на песке. Мужчины затихли после еды, молча работая зубочистками. Летучая мышь вылетает из леса и низко проносится над костром.
Некоторые вещи неизменны и на другом краю света, думаю я, глядя на звезды. Я верю в то, что мне сказал брат Кальво: Бог всюду один, потому что небеса, несомненно, везде одинаковы. Это то же самое небо, которое я видела над Гвинеей, Новой Испанией и Новым Альбионом.
Вот полярная звезда, расположенная на небе ниже, чем на севере. Тот же радужный ореол вокруг луны. Те же небеса. Просто они слегка сместились. Три звезды Лас-Трес-Мариас, которые англичане называют Поясом охотника, здесь перевернуты, как и в южной части земного шара.
Все на месте, но немного не на том.
Орион-Охотник притягивает взгляд к самой яркой звезде, и я указываю на нее Диего.
– Видишь ее? Это самая важная звезда на небе.
– Звезда Большого Пса, – бормочет он, укладываясь на песок рядом со мной, заложив здоровую руку за голову.
– Звезда каноэ. Сиги-толо, так мы его называли.
Флетчер шевелится. Кандалы с него сняли, но он все равно должен носить флажок на шее.
– Ее используют для навигации? – спрашивает он.
Я киваю.
– И сверяют по ней календарь. Тот день, когда она встает перед рассветом, знаменует начало сезона дождей. Но важна она не поэтому.
– Тогда почему? – спрашивает Флетчер.
– От нее берут свое начало все другие звезды.
Диего смотрит на Сиги-толо. Флетчер наблюдает за мной.
– И хотя это самая яркая звезда на небе, – продолжаю я, – важно то, что невозможно увидеть глазами.
Джон тоже подкрадывается и сворачивается в клубок у меня под боком, как кошка, глядя в небо.
– И что это за часть звезды, которая существует, но увидеть ее нельзя? – спрашивает он, как будто это загадка.
– Его спутница. Она всегда с Сиги-толо. Это она породила все остальные звезды на небе.
– Откуда ты знаешь? – спрашивает Флетчер.
– Это известно, – все, что я могу сказать. Но потом вспоминаю то, что бабушка шептала мне на ухо по ночам, когда мы лежали на жестких досках открытой палубы невольничьего корабля.
– Если долго наблюдать за ней, можно заметить, как она влияет на яркую звезду.
– И как? – спрашивает Джон.
– Они кружат друг вокруг друга. На это уходит целая жизнь: примерно три раза по двадцать лет. И когда она рядом, Сиги-толо делается ярче, а когда отходит, он подмигивает, чтобы подать ей знак через разделяющее их расстояние.
– Я вижу только одну звезду, – замечает Флетчер, глядя на небо.
– Все видят только одну звезду. Но вторая звезда есть. Невидимая и непостижимая – за исключением ее власти над большей звездой.
– Как Бог, – вздыхает он счастливо, – известный только по делам Своим.
Я вспоминаю кое-что еще.
– Когда она ближе всего к Сиги-толо, что происходит каждые шестьдесят лет, в ее честь устраивают праздник, который длится много дней. Такой праздник бывает раз в жизни, и вспоминают его до самой смерти: угощение, танцы.
Печаль в том, что я не знаю, как определить время для пира. И нет никого, кто мог бы мне подсказать.
