Конечно, это он во всём был виноват. Вчера вечером прибежал к нему рыжий Петька из Сашиного класса и, чуть не плача, стал просить Сашину ручку. Ты-де, Стаська, отдай, а я тебе за это белую мышь принесу. Только ты один меня можешь спасти, а то мне сейчас хоть с моста в речку! Или в петлю! Но только ты Сашке и никому ни слова не говори об этом! Ну, будь любезен, пожалуйста, позволь…
И Стасик пожалел Петю.
Когда Саша вышел на улицу, настроение у него улучшилось. На всех перекрёстках милиционеры давали зелёный свет.
И в школе Саша писал легко и уверенно, словно шёл по «зелёной улице».
Только над словом «цыплёнок» пришлось подумать. Как писать: «цы» или «ци»?
Саша взглянул на Петьку, который сидел впереди, и заметил, что тот почему-то загораживает плечом свою работу.
А после того как учительница прочла слово «цыплёнок», Петька стал вести себя совсем странно. Он то краснел, то бледнел, то тряс над партой какой-то предмет.
И чем ближе диктант подходил к концу, тем больше Петька волновался.
Во время проверки диктанта на Сашину парту упала записка: «SOS! Как пишется «курицын сын»?»
Саша подмигнул Петьке: дескать, не могу, учительница смотрит, и вдруг увидел у приятеля свою любимую ручку.
«Ах вот он что прятал! – подумал Саша. – Ну, Стаська, погоди, заработаешь на орехи!»
Саша рассердился так, что готов был сейчас же вырвать у Петьки свою ручку. Но, проверив работу и не найдя в ней ни одной ошибки, он отдал её учительнице, снова сел за парту и на тетрадном листе крупными буквами, так, чтобы прочёл Петя, написал: «Дарю свою ручку! Спроси у неё!»
Мы с Вовкой решили у нас во дворе посадить дерево. И стали гадать, какое посадить: ель, сосну или берёзу? А потом Вовка сказал:
– Знаешь что? Давай посадим дуб!
– А почему дуб? – спросил я.
– А потому, что дубы живут тыщу лет!
– Ну, давай! – согласился я, и мы поехали за жёлудем в лес.
На торжественную посадку Вовка созвал всех ребят, игравших во дворе, и сказал речь:
– Товарищи! Вот вы видите у меня в пальцах один маленький жёлудь. Мы его сейчас воткнём в землю, а пройдёт тыща лет, и у нас во дворе будет стоять огромный дуб, под ним будет тень, и все люди будут здесь отдыхать.
– А мне как тогда будет, холодно или жарко? – вдруг с усмешкой спросил Федя Сковородкин.
– Не знаю, как тебе тогда будет, а мне сейчас приятно! – нашёлся Вовка. – Ну, а ты будешь нам сейчас помогать?
– Нет, – сказал Сковородкин. – Зачем мне это нужно? Кто тогда об этом вспомнит?
– Ладно, не заплачем, – сказал Вовка и спросил у всех: – Ребята, а кто из вас хочет выкопать ямку?
– Я! Я! – раздались голоса.
В общем, одному мальчишке Вовка дал в руки лопату, другого послал за водой, а третьему велел принести бутылку с пробкой и самописку.
Когда бутылка и ручка были принесены, Вовка написал на бумажке:
«Дорогие будущие пионеры! Этот тенистый дуб посадили мы, ребята, жившие в этом дворе». И все расписались: Вовка, Петя, Шурка, Катя и я. А потом мы заложили это письмо в бутылку и закопали её рядом с маленьким жёлудем.
А Федьке Сковородкину мы не дали расписаться. Раз он такой, пусть о нём никто и не вспомнит через тысячу лет!
Мы приехали в лагерь, и с первого же дня на нас напала скука. В обед в чёрном небе так полыхнула молния, будто кто-то там, наверху, нарочно устроил короткое замыкание.
Мы-то этой грозе сначала обрадовались. А потом видим – дело плохо: гроза проскочила, а дождик как зарядил, так и пошёл, пошёл неизвестно до какого дня.
Наутро на территории лагеря – лужи. Дорожки и тропинки развезло – поскользнёшься и носом в грязь. Вся одежда и ботинки влажные, даже надевать их противно. И главное, похолодало. На станцию юных техников бегать через парк нам уже не хотелось, читать не читалось, и всего-то стало у нас три радости: завтрак, обед и ужин.
Наша отрядная вожатая Клава – розовощёкая, завитая, с басовитым голосом – нам сначала запретила валяться на постелях, а потом махнула рукой: ладно, только не щёлкайте зубами от холода! И тут мы уже дали себе волю: натянули на себя разные тёплые вещи и – юрк! – под одеяла.
Мой сосед по койке, Митька Некрасов, даже кепку надел и лицо полотенцем обвязал, словно у него щека раздулась. Лежит он себе на койке и при каждом ударе грома причитает:
– Ой, сейчас молния в нашу спальню засадит! Ой, она дырку до самой Америки прошибёт!
И ещё этот Митька любил сказки после отбоя рассказывать, да такие страшные, что у меня мурашки по телу бегали. Мы даже свет в спальне при этих сказках не гасили, только бы не так уж ясно нам представлялись разные Митькины вурдалаки, лешие и покойники.
Особенно визжал от страха маленький Колька Зайцев. Белобрысый, с чёлкой на лбу, с большими, будто вечно испуганными глазами, он и впрямь был похож на зайчишку. Но ел он, правда, за троих, видно, хотел догнать в росте своего здоровенного папашу-моряка.
Мы над Колькой потешались. Чуть проиграют: «Спать, спать по палатам», так кто-нибудь и говорит:
– Митьк, а ну-ка, начинай травить. И такое, чтоб у Зайца живот схватило!
А Колька лежит и тоненьким голосом просит:
– Ребят, а может быть, сегодня не надо?
