Сначала Федька показывал фокусы, потом спела Милка из восьмого класса «А», потом вышел на сцену Тобик, и все ему аплодировали за то, что он не ел колбасу.
Но вот наконец и Лёля нас зовёт. Мы расселись на сцене, занавес раскрылся, и Лёля объявила: «Песня о дружбе»! Музыка Миши Пташкина!» Ребята наши закричали: «Да здравствует Пташкин!» А я про себя подумал: «Ух! Как сейчас ударю по барабану!» Но я специально пропустил первый куплет. Пусть, думаю, все послушают, а вот после припева я и ударю!
Но как-то вышло у меня, что я и на втором куплете не поломал ритма. Все поют, и я пою! Больно уж музыка у меня хорошая получилась. И Танька рядом со мной пела:
Но вот подошёл третий куплет, и я подумал: «Ну, Лёлька, держись! Как сейчас вдарю левой ногой по барабану!»
И только я ногой замахнулся, глядь, а песня… уж кончилась! Ой, что я наделал? Ведь теперь мы с Колькой поругаемся. Он скажет, что я слово не сдержал!
И я решил спрятаться за кулисами. Но тут подошёл Сергей Петрович и говорит:
– Миша, почему не идёшь в зал пожинать лавры?
А я отвечаю:
– А мне и здесь неплохо. Тихо, уютно. Сергей Петрович, а вы что хотели придумать, чтобы концерт у нас не срывался?
А он улыбнулся и говорит:
– Ничего. Честное слово, ничего. Я просто верил в тебя и в Колю.
И он ушёл.
И только он спрыгнул со сцены в зал, подходит ко мне Колька.
– Ну, Мишка, заказывай себе гроб! Где была твоя левая нога в самый ответственный момент?
– На барабане! – сказал я. – А что?
– А гроза, как в Большом театре? Знаешь, что древние греки делали за такие дела?
– Знаю, – сказал я, – но пойми, я не мог испортить песню о дружбе. Я сам заслушался.
И вдруг Колька как стукнет меня по плечу.
– Ты знаешь, Мишка, я тоже заслушался! Ну и молодец же ты у меня, композитор! Хороший оркестр получился!
Тут к нам подошли Лёлька и Танька и пригласили нас на танцы. Мы с Колькой хотели на них не обращать внимания, но раз они к нам подошли, то и мы решили больше на них не сердиться. И Колька сказал:
– Спасибо, Лёля, за концерт!
Это он её впервые Лёлей назвал. И, пожалуй, я теперь Таньку буду звать Таней.
Кто знает, может быть, она не хотела со мной раньше разговаривать потому, что я её звал неласково? Не знаю. Но, в общем, надо подумать над этим вопросом. Обязательно подумаю!
Когда я был маленьким, отца я видел довольно редко. Он уходил на работу рано утром, а приходил, когда мы с сестрёнкой, набегавшись за день, уже видели десятый сон. И даже в выходной день, когда, казалось бы, папа должен был с нами идти в кино и покупать мороженое, он, позавтракав, уходил к себе в комнату и садился там за стол. Через щёлку дверей, наблюдая за ним, мы с сестрёнкой с нетерпением ожидали того момента, когда он начнёт разговаривать сам с собой. Он сидел за столом, здоровый, широкоплечий, что-то писал и вдруг, отрываясь от бумаг, произносил вслух:
– А я что-то позабыл. В каком же это томе? Ах да, вспомнил. Сейчас мы это найдём, и будет всё прелестно…
И снова склонялся над бумагами.
Иногда он размахивал руками, отрицательно тряс головой и подманивал к себе кого-то указательным пальцем.
Мы за дверью осторожно хихикали.
Мне однажды пришло в голову, что папа уходит в кабинет сходить с ума, и я, испуганный, побежал за мамой. Я заставил её подойти к щёлке. Она, улыбаясь, смотрела, как папа махал руками, а потом отвела нас в сторону.
– Дети, – сказала она, – я попрошу вас к двери больше не подходить. Папа работает, а вы ему можете помешать, ну… порвать ниточку мыслей. Понимаете?
Тут я подумал, что мама говорит неправду. Во-первых, у папы на столе никакого станка нет, на котором он мог бы работать, а во-вторых, я никогда не видел, чтобы папа из своей головы тянул какую-то ниточку.
Расспрашивать маму я больше не стал, а пошёл к соседу по квартире, дедушке Федосеичу, худенькому, бородатому и лысому, с большой шишкой на затылке, которую он почему-то называл математической. Дедушка меня очень любил. Взрослые про него говорили, что он старый революционер, а сейчас «сидит на пенсии».
Дедушка всегда брал меня к себе на колени и спрашивал, легонько щёлкая по носу:
– Ну, кем ты хочешь быть, пострелёнок?
– Продавцом! – отвечал я, раскладывая его бороду на две части.
– Продавцом? – удивлялся Федосеич и сладко жмурился не то сам по себе, не то от прикосновения моих рук. – А ты с кем-нибудь советовался? Нет, брат, это ты что-то тут не то придумал!
Федосеич меня отговаривал, но у меня всё было решено окончательно и бесповоротно. Я уже много раз себе представлял, как в белом колпаке и переднике я прохожу по кондитерскому отделению «Гастронома» и ем любые конфеты, какие только захочу. И ещё я могу эти конфеты приносить своим детям.
– Всё-таки я считаю, тебе надо другую профессию подыскать, – убеждал меня Федосеич. – Вот неплохо быть учителем, а? Как ты смотришь?
