– Очень просто. Мне сейчас в голову пришла великолепная идея: надо отказаться от всех денег, которые у нас есть, от помощи пап и мам, и надо начать самостоятельную жизнь!
– Что?! Самостоятельную? – удивился Лёшка.
– Да.
– Без пап и мам?
– Да.
– Не выдержим! – сказал Лёшка.
Этот Лёшка был настоящим маменькиным сынком! В школе все ребята собирают металлолом: таскают на плечах водопроводные трубы, приносят невесть откуда битую чугунную фасонину от канализации, а Лёшка стоит в сторонке и наблюдает. Ему-де нельзя таскать, у него аппендицит! Мы в школьном дворе начинаем сажать яблони: роем ямки, заливаем их навозной жижей, а Лёшка ходит вокруг нас и бормочет: «Вы, ребята, с землёй поосторожней. Проткнёте чем-нибудь палец, и будет у вас столбняк!»
«Столбняк», «аппендицит»! Вот и сейчас: «Не выдержим»… Что за странный человек!
Владимир Сергеевич при этом разговоре не присутствовал. Он ходил на станцию за свежей газетой. Но когда вернулся, вдруг спросил нас:
– Друзья, а вы знаете, что самое плохое на свете?
Мы с Лёшкой умолкли.
– Самое плохое на свете, – продолжал Владимир Сергеевич, – это безыдейное существование. Понятно?..
– А мы тут при чём? – перебил его Лёшка.
– При том, что мы с вами уже четвёртый день зазря небо коптим. Мы ничего не делаем: ни хорошего, ни плохого. А посему совещание по вопросу о смысле жизни в нашем шалаше считаю открытым. Кто хочет слова?
В предвечерней тишине леса было отчётливо слышно далёкое «ку-ку». За оврагом в пионерский горн дудел пастух. Оттуда слышались мычание, хлопанье хлыста и крики подпасков: «Э-эй, комолая! Куда понесло?» Вероятно, стадо уже потихоньку шло к деревне. До нашего слуха долетал приятный церковный звон. Дилинь-дон! Дилинь-дон! Дилинь-дон!.. – захлёбывались многочисленные колокольчики.
– А мы с Юркой уже говорили на эту тему, – сказал Лёшка. – И он знаете что предлагает? Вот чудак! Чтобы мы отказались от всех папо-маминых продуктов и начали бы самостоятельную жизнь!
При слове «самостоятельную» Лёшка поднял указательный палец и засмеялся.
– Ого! Интересный разговор. Прямо в яблочко попали, – улыбнулся Владимир Сергеевич. – Ну и на чём же вы порешили?
– А ни на чём. Не выдержим!
– А сколько дней будут продолжаться ваши, то есть наши, испытания? – спросил Владимир Сергеевич.
– Я предлагаю весь шалашный период.
– Весёленькая затейка! – пробурчал Лёшка. – Обалдел!
– А я стою за это испытание, – вдруг обрадованно сказал Владимир Сергеевич. – Это любопытно придумано. Итак, голосуем. Кто за самостоятельную жизнь? Кто против? Кто воздержался?
Лёшка поднял руку.
– Против нет. Воздержался один, – сказал Владимир Сергеевич. – Но так как меньшинство подчиняется большинству, то завтра мы все начинаем трудовую жизнь. На имеющиеся у нас продукты накладывается вето, что означает запрет. Кто не работает – тот не ест! Ура, товарищи!
– Подождите, а у меня вопрос, – сказал Лёшка. – А как быть с одеждой, кастрюлями, топором и другими вещами? Их что, придётся сдавать?
– Нет, сдавать не будем, – ответил Владимир Сергеевич.
– Но ведь эти вещи не наши, а пап и мам!
– А мы предположим, что мы их взяли в долг или нам, так сказать, их подарили.
– Ладно, – вдруг торжественно сказал Лёшка. – А давайте также и продукты и деньги возьмём будто в долг или предположим, что нам их подарили. Вот и весь выход из положения!
– Товарищи, – будто стоя на трибуне, официальным голосом сказал Владимир Сергеевич, – мы, кажется, этот вопрос решили, и вновь к нему возвращаться уже нет смысла.
– Но что мы будем есть на ужин? – закричал Лёшка.
– Ни-че-го, – по складам разъяснил Владимир Сергеевич. – Это даже полезно. Один врач говорил: завтрак съедай сам, обед подели с другом, а ужин отдай врагу. В общем, теперь мы с вами несчастные сироты! Но у нас есть голова, руки и ноги.
И, словно для того, чтобы лишний раз показать свои ноги, Владимир Сергеевич стал затаптывать костёр.
Но в этот вечер мы всё-таки поужинали. Мы съели колбасу, привезённую из Москвы. И не оттого, что у нас не было воли отказаться от неё, а лишь для того, чтобы её не выбрасывать: к утру она могла протухнуть.
Наша самостоятельная жизнь началась ранним дождливым утром, когда мы, промокшие до нитки, вылезли после ночи из шалаша и пытались разжечь костёр.
Спички и дрова были мокрыми. Единственная надежда была у нас – найти в золе хоть одну маленькую искорку.
Осторожно тоненькой палочкой мы стали разгребать глиноподобную золу, и вскоре под толстым пластом на конце обгоревшего сучка мы обнаружили маленький розовый огонёчек. Под нашими губами он то ярко разгорался, то мерк и никак не хотел переходить на сухой мох, найденный в шалаше. Мы с трепетом смотрели на огонёк, и наши сердца замирали, когда он потихоньку начинал покрываться матовым налётом.
Наконец микроскопическая искорка поползла по одной из ниточек мха и перескочила на соседнюю.
– Теперь я… один! – вдруг еле слышно скомандовал Владимир Сергеевич и, вытянув губы, стал дуть на мох.
