Мы с Лёшкой решили подсушить наши ботинки на костре – нацепили их на палки и стали вертеть, как шашлык, над углями, – и через полчаса они у нас так скрючились, что на ногу надеть их уж было невозможно. Теперь пришлось нам ходить босиком.
В такую погоду бегать к реке и умываться нам не хотелось, и наши руки и лица от вечной возни с костром покрылись толстым слоем сажи. От дыма и грязи у нас воспалились глаза и стали слезиться.
Я стал кашлять трубным голосом, а у Лёшки так из носа потекло, что Владимир Сергеевич шутил над ним: «Нашего Лёшеньку подключили к водопроводу!»
И ко всему этому у нас болели спины и шеи, обожжённые раньше на солнце.
А вскоре к нам пришла ещё одна напасть: мы дружно начали болеть животами. И в этом виноват был я.
Однажды, когда Владимир Сергеевич и Лёшка отправились ловить рыбу, а я остался дежурить, мне пришло в голову сварить настоящий лесной обед. Может быть, я бы и не стал этого делать, но выбора не было: подмокший рис у нас протух, стал жёлтым и противно вонючим, а гречневая крупа разбухла и чуть ли не проросла.
Я всё-таки остановился на гречке. Решил сделать кашу. Но пока я ходил за хворостом, перекладинка, на которой висела кастрюля над сильным огнём, перегорела, и вся моя каша упала в костёр, и алюминиевые ручки кастрюли расплавились.
Я стоял над костром озадаченный: шутка ли сказать, какая ж в костре была температура, если стал плавиться металл? Эге, тут надо быть осторожным!
Но через час я опять оплошал. Я приготовил суп, в который бухнул всё то, что у меня находилось под ногами: грибы, крапиву, щавель, лопухи, укроп, добавил в воду три завалявшиеся картошки – и стал варить это волшебное снадобье.
Сколько раз я видел на кухне, как мама готовит обед, но так и не удосужился спросить, а как узнать, готов ли суп, сварилось ли мясо. Я видел, что мама то и дело тычет в жарящиеся котлеты вилкой, а зачем это она делает, я не спрашивал. И зря.
Я так долго варил свой суп, что он у меня… пригорел. Это было, вероятно, уникальное событие в истории поварского дела. Суп – и пригорел!
Мои друзья, вернувшись с речки, продрогшие и голодные, накинулись на еду и стали ругать меня на чём свет стоит. Но так или иначе, а есть было нечего, и мы всё-таки уничтожили мой несчастный суп.
А через час первым в кусты стрелой метнулся Лёшка.
Ночами в шалаше нам было очень холодно, и мы теснее прижимались друг к дружке.
И вот когда Лёшка вспомнил свою маму. Он ложился спать в ватных трусиках и надевал шерстяные носки. А мы с Владимиром Сергеевичем в наши носки набивали тёплую золу и засовывали ноги в рюкзаки.
По-честному говоря, нам с Лёшкой было очень тяжело. Бывало, вечером пройдёт по Оке пароход Москва – Горький, весь сияющий, весь в разноцветных огнях, с музыкой на палубе, и мы долго-долго глядим ему вслед, и нам обоим очень понятно, о чём в эту минуту думает каждый.
Но Владимир Сергеевич не унывал. Он то и дело мурлыкал себе под нос весёлую песенку:
Правда, вскоре после того, как мы по предписанию Зойки начали пить отвар из черники, животы наши прошли. Перестали болеть также и спины, которые мы регулярно стали смазывать раствором крепкого чая. («В чае есть танин!» – сказала Зойка.)
Вместе с нашими хворостями улетучились и дожди.
Но тут ждали нас новые испытания.
Владимира Сергеевича свалила ангина.
Я ещё ночью в полусне, прижимаясь к его тёплому боку, почувствовал, как он сильно дрожит. Мне показалось, что это от утреннего холодка, и поэтому я уделил начальнику Кара-Бумбы кусок одеяла. Но дрожь у Владимира Сергеевича не прекратилась даже и тогда, когда в шалаш вполз удушливо-жаркий полдень.
Лицо у Владимира Сергеевича сделалось мертвенно-бледным, глаза впали.
Владимир Сергеевич вышел на самый солнцепёк. Он пил, обжигаясь, стоградусный кофе. Но температура не падала.
Мы сидели около нашего вождя опустив руки и не знали, как помочь человеку. И вообще с чего начинать день? Чем заняться?
– Это у меня частенько бывает, – сказал Владимир Сергеевич. – Проклятье!
– А может быть, достать лошадь и в деревню вас перевезти? – спросил я.
– Не надо. Пройдёт. Идите работёнку искать.
– А вы как же? – спросил Лёшка.
– Я тут один… полежу…
– А вдруг вам плохо будет? – запротестовал я.
– Хуже этого не будет, – ответил Владимир Сергеевич и добавил: – Я сейчас записку Зойке напишу. Она, наверно, уже на пляже. Отнесёт её Лёшка. Только там не купаться!
И Владимир Сергеевич написал:
«Зоя! Я вас очень прошу, достаньте немножко пенициллина. Я».
Когда мы отошли от шалаша, Лёшка спросил:
