Красный глаз у мужичка недобро сверкнул, и я понял, что никакого председателя колхоза мне тут не видать. Мне хотелось зайти в соседнюю комнату, в которой какой-то Коляскин настойчиво вызывал по телефону райфо, но, кто знает, может быть, и там меня на смех поднимут. Ведь действительно смешно: пришёл незнакомый мальчишка и требует работу!
Я вышел из правления. Село в этот жаркий полдень было словно вымершее. Куры лежали в серой придорожной пыли. Под плетнём в тени, полузакрыв глаза и разбросав точёные ножки, валялся жеребёнок. А из людей только одна девчонка в красном платье крутила колодезный ворот.
Где-то в поле тарахтел трактор. В кузнице звенела наковальня. Чей-то женский голос кричал: «Эй, Манька-а, идём полоть!»
Везде шла работа.
А настроение у меня было неважнецкое.
Меня уже по-настоящему стало задевать: неужели мне, мальчишке, очень трудно найти для себя настоящее дело?
И вдруг я увидел, что неподалёку от пруда строится дом. Я подошёл поближе к строительной площадке и стал смотреть на то, как двое молодых рабочих в узкой траншее в земле укладывали огромные куски белого камня и заливали их цементным раствором.
Широкоскулый парень в голубой грязной майке – его звали Петька – говорил:
– Сегодня обязательно мы должны всё забутить. А то Коляскин даст нам жару!
– Пускай людей даёт, тогда лучше будет. Взвалил такое дело на двоих и пошёл щи хлебать! – отозвался Мишка, краснолицый и небритый паренёк. – А ты что, малец, рот разинул? – вдруг рявкнул он на меня.
– Да ничего, – ответил я.
– А ты нам дёру на рубль купишь в сельпо?
– А что такое «дёр»?
– Вот подойди сюда поближе, узнаешь…
Я подошёл к Мишке, и вдруг под хохот своего приятеля он схватил меня за ухо и начал его трепать!
Я в один миг вывернулся и с размаху дал Мишке ногой под зад и отскочил в сторону.
– О, вот это мне нравится! – обрадовался Петька. – Теперь оба узнали, что такое дёр! А я тебя видел. В лесу живёшь?
Тон у Петьки был миролюбивый, и Мишка уже тоже смотрел на меня без злости, которая на секунду загорелась в его глазах после моего удачного удара. И потому я, улыбнувшись, ответил:
– В лесу.
– Эх, хорошая житуха: лежи и плюй себе в небо!
– Ага, – согласился я, – а оттуда всё на тебя опять летит!
– А ты что ж, недоволен? – спросил Мишка.
– Доволен. Только делать нечего.
– Ох, смехотура! «Делать нечего»! Да вот пожалуйста, бери лопату и ковыряйся с нами от зари до зари. Хочешь? – И Петька шутя протянул мне лопату.
– Спасибо, – сказал я. – А что копать?
– Ну вот хоть яму под стояк: два метра на метр.
Я подошёл к указанному месту и нажал ногой на лопату.
Парни непонимающе переглянулись.
В обед Петька и Мишка из принесённых из дому свинины и картошки сварили себе на костре гуляш. Вернее, варил его я: начистил картошки, нарезал свинины с луком и положил в кастрюлю с водой. Теперь у меня уже был опыт.
У ребят третьей ложки не оказалось, и я ел свой первый трудовой гуляш широкой щепкой с заострённым концом. Лопаточкой я подхватывал картошку, а на остриё насаживал мясо.
Петька дал мне большой ломоть хлеба, но я его разделил на две части и одну половинку спрятал под брёвна. А из трёх широких лопухов, скреплённых между собой тоненькими щепочками, я соорудил плошку, и Петька наполнил её густым гуляшом – для Владимира Сергеевича.
О нём я помнил всё время. Как он там один? Как чувствует себя?
Когда мы, сидя по-турецки вокруг кастрюли, навалились на гуляш, Мишка случайно обернулся, посмотрел вдоль улицы и прошептал:
– Кажись, моя любовь идёт! Коляскин!
– А кто он у вас тут? – спросил я.
– Председатель колхоза, – ответил Петька и стал газеткой обтирать свою ложку.
К нам подходил высокий человек в синей сатиновой рубахе, подпоясанной узким кавказским ремешком. Лицо у него было морщинистое, чёрное от загара. Он шёл быстро и тоненькой хворостинкой охлёстывал свои пыльные сапоги.
Мишка и Петька встали. Я тоже.
Коляскин остановился около четырёхугольной траншеи и молча осмотрел её.
– Значит, на точке замерзания? – наконец сказал он.
– Нет, почему же, Иван Спиридонович… – ответил Петька. – Вон мы уж сколько заложили. Сегодня закончим забутовку, а завтра уж цоколь начнём гнать.
– Да что ты меня завтраками кормишь? – вдруг вскипел Коляскин и с силой хлестнул хворостинкой по сапогу. – По договору уже клуб должен стоять, а у вас?
– И будет стоять! – сказал Мишка. – Людей вот не хватает.
– А ты что, не знаешь, где люди? В поле! Я вас специально освободил, а вы? То у тётки Евфросиньи на крыше подхалтурили, то у Тимофея сарайку поправили…
– Ну просит же народ… Мы ведь после работы… – опустил голову Петька.
– Я видел, как после работы. Чуть председатель в район, так они уж пошли налево! И цемент бросили из баржи разгружать?
– Да ладно тебе, Иван Спиридоныч, – попытался улыбнуться Мишка. – Сделаем – сам похвалишь за ударный труд. Вот садитесь с нами обедать.
– Не буду! – сердито сказал Коляскин.
Петька огорчённо бросил свою ложку в кастрюлю, и она черенком воткнулась в гуляш.
Председатель повернулся и быстро зашагал от нас.
– Товарищ Коляскин! Товарищ председатель! – крикнул я и побежал за ним.
Иван Спиридонович оглянулся.
