– А кто ей пишет любовные записочки, как вы там называете… из Кара-Бумбы? – Гарик толкнул меня плечом и вынул из своего кармана записку Владимира Сергеевича: – «Зоя! Я вас очень прошу, достаньте немножко пенициллина. Я». Это не ваше послание?
Я был поражён: значит, Лёшка тоже побывал в их лапах?!
– Вам ясно наше предложение? Вы свободны!
И, получив от Нарика оплеуху, я отправился восвояси.
Владимира Сергеевича я застал у костра. Он помешивал кофе. Чёрно-бурая пена, словно лихо сдвинутый набок берет, лежала на кастрюле.
Под удивлённым взглядом Владимира Сергеевича я сбросил на землю мешок и спросил:
– Ну, как себя чувствуете?
– Немножко отпустило… Только слабость, – через силу улыбнулся Владимир Сергеевич. – А это что? – Он указал ложкой на мешок.
– Первый заработок! – сказал я. – Я тут ещё немножко гуляшу принёс. А Лёшка ещё не приходил?
– Пришёл.
– А где он?
– Твой дружок арестован! Вот такие дела, – бесстрастно сказал Владимир Сергеевич.
– Как – арестован?
У меня задрожали коленки.
– А очень просто: схвачен и брошен в кутузку! За тёмные махинации с фотоаппаратом!
– И он уже сидит?
– Сидит!
– И что теперь будет – суд?
– Сначала следствие, а потом суд.
– Надо немедленно поехать в Москву к его маме! – не на шутку всполошился я.
– Не надо! – вдруг раздался из шалаша Лёшкин голос. – Судить судите, а моей маме ничего не говорите!
– Арестованный, молчать! – приказал Владимир Сергеевич и обратился ко мне: – В нашем коллективе морально-бытовое разложение.
– А что же он натворил?
У меня уже немного отлегло от сердца.
– Да ерунда какая-то! Меня оклеветали, а вы уж тут раскудахтались! – сказал Лёшка, высунув из шалаша голову.
– Я кому сказал? – прикрикнул на него Владимир Сергеевич. – Будешь разговаривать только на следствии!
– Ха-ха! Следствие! Это беззаконие! – отозвался Лёшка. – Требую прокурора!
Владимир Сергеевич ему больше не отвечал. Он с интересом выкладывал из мешка моё добро и, подробно расспросив о том, где я его достал, радостно воскликнул:
– Вот молодец! Хвалю. Сейчас будем ужинать. И так как у нас сегодня праздник по случаю первого заработка, с нашего масла запрет я снимаю.
– Ура-а! – закричал из шалаша Лёшка.
– А ты не радуйся, это тебя не касается! – ответил Владимир Сергеевич.
– Мне сегодня из-за вас морду набили, – проворчал Лёшка, – а вы меня голодом морите! Где справедливость?
– Ты знаешь, чем этот ребёнок около дома отдыха занимался? – посмотрев на меня, сказал Владимир Сергеевич.
– Чем?
– Кустарным промыслом!
– Не понимаю.
– А тут и понимать нечего. Он фотографировал отдыхающих! И брал с них деньги. По гривеннику за карточку. Я мешки за гривенник таскал, а он карточки! Набил полные карманы денег и сказал, что завтра принесёт снимки. Ну, все были довольны, а потом один из отдыхающих хотел ему помочь вытащить кассету, раскрыл фотоаппарат, и оказалось, что в нём не двигается плёнка.
– А я знал, что у меня перемотка не работает? – закричал Лёшка. – Не знал! А раз не знал, значит, не виноват!
– Ну, когда раскрылся обман, – продолжал Владимир Сергеевич, – этот кустарь-одиночка бросился бежать. Его поймали, арестовали…
– …Велели паспорт показать! – сообщил из застенка Лёшка.
– Имей в виду: хорошо смеётся тот, кто смеётся последний! – сказал ему Владимир Сергеевич и закончил рассказ: – И вот привели сюда. Ну, что будем с ним делать?
– Это что, следствие или уже суд? – спросил Лёшка.
– Суд! – сказал я.
– Нет, погодите, – вылез Лёшка из шалаша, – дайте мне слово! Во-первых, надо установить, для кого я фотографировал. Для себя лично или для всех нас – это раз. Во-вторых, отметим: я не просто снимал, а культурно обслуживал население. А в-третьих, скажите, кто ограничивал меня? Никто! Я имел право пойти на станцию и помогать нести дачникам сумки? Я имел право показывать людям, где тут можно снять дачи? Но я не пошёл на это. А если в доме отдыха вышла осечка, то я тут ни при чём!
– У тебя в голове осечка вышла, – сказал Владимир Сергеевич. – Ты должен был найти себе общественно полезную работу, а не лёгкую халтуру, понимаешь? Мы ведь об этом уговаривались?
– А у меня голова закружилась, когда мне Нарька по шее дал около пляжа. И у меня все мысли рассыпались! – с невинными глазками сказал Лёшка.
– Ладно, – сказал Владимир Сергеевич. – Если ты упорствуешь и не признаёшь свою ошибку, знай, что к концу нашей шалашной жизни никакого диплома ты не получишь!
– Диплома?! А какого? – спросил я, удивлённый.
– Об этом только я знаю! – сказал Владимир Сергеевич. – Доживёте – увидите!
Тем временем, пока мы разговаривали, у нас уже сварилась картошка, и мы сели ужинать. Лёшка насупился и ел молча.
В лесу уже стемнело. Стал накрапывать мелкий дождь. От костра наши лица были чёрно-красными. Если бы кто-нибудь посмотрел на нас со стороны – точь-в-точь разбойники пируют!
И в этот момент, ведя перед собой велосипед, к нам пришла Зойка! На ней был голубой плащ с капюшоном и высокие резиновые ботики.
– Владимир Сергеевич, что с вами? – положив велосипед на землю, быстро спросила она.
– Да ангина… – слабым голосом ответил наш вождь.
