– Ну, это дело поправимое. Вы знаете? Минут пятнадцать назад ко мне под окно пришли Нарик и Гарик и стали меня разыгрывать какой-то запиской. А я эту бумажку вырвала у них, захлопнула окно и всё прочла!
– Это они у меня её отняли! – сказал Лёшка. – Я шёл к тебе, а они напали…
– Это возмутительно! – сказала Зойка. – Я, честное слово, пойду к Нарькиному отцу. Он как раз сегодня приехал. Вот лоботрясы!
– Да плюньте на них! – Владимир Сергеевич пожал Зойкину руку. – Мы сами с ними рассчитаемся. Дайте только встану! А вы мне что-нибудь принесли?
– Принесла. Только пенициллин не в таблетках, а в ампулах. Подойдёт? У нас другого не было.
– А кто ж ему укол сделает? – удивился я.
– Я, – ответила Зойка. – Я тут всё привезла: стерилизованный шприц, иголку, спирт. Это у папы всегда дома есть. Вы доверитесь мне, Владимир Сергеевич?
– Пожалуйста! А иголку не поломаете?
– Не волнуйтесь, я уж не первый раз. Я бы и папу сюда привела, но он в Москве. У него сегодня операция… Только вот здесь очень мало света!
Я молча раскрыл на перочинном ноже отвёртку, снял с переднего колеса велосипедную динамку и переставил её на вилку заднего колеса. Потом я перевернул велосипед вверх ногами, установил его на седле и на руле и приказал Лёшке:
– А ну-ка, арестант, крути педали!
Из маленькой фары, которую я держал в руках, брызнул ослепительный свет.
Такой эксперимент я не раз устраивал у себя дома и даже пытался под жужжание динамки учить уроки: так было интереснее, чем при электрической лампочке. Но Зойке сейчас, видимо, показалось, что я гениальный изобретатель. Она закричала:
– Ой, какая прелесть! Юрка, ты просто золото! Как ты додумался?
«Нет, Зоя, это ты золото!» – сказал я про себя.
Зойка протёрла пинцет ваткой со спиртом и вынула из никелированной коробочки шприц. Я освещал велосипедным фонариком её пальцы. Они работали быстро и уверенно.
Вот Зойка уже перелила пенициллин из ампулы в стеклянную трубочку, просунула в кольцо на поршне большой палец и сказала:
– У меня готово!..
Укол она сделала в одно мгновение. Потом разобрала шприц и снова уложила в коробочку.
Мы дали в руки Зойке тарелку с варёной картошкой. Владимир Сергеевич позволил из неприкосновенного запаса раскрыть банку с судаком в томатном соусе, и пир на весь мир закипел.
Несмотря на то что мы съели по две тарелки картошки и выпили полную кастрюльку кофе, после ужина мы ещё стали печь картошку.
Мы вытащили из шалаша постельные принадлежности и, расположившись на них, стали смотреть в костёр.
Огня уже не было, только тлели малиновые угли да по краям очага вспыхивали сосновые иголки.
Зойка, поджав ноги и покусывая травинку, сидела рядом со мной. Мой локоть, которым я поддерживал подбородок, касался её руки.
– Вот в такие часы хорошо рассказывать легенды, – улыбнулся Владимир Сергеевич. – Мне часто рассказывал их тот старик, который подарил мне женьшень.
– Какой женьшень? – спросила Зойка. – Корень?
– Да, – ответил он. – Это такой у меня талисман.
– Если Владимир Сергеевич его потеряет, то потеряет своё сердце, – пояснил я.
Я сделал ударение на слове «сердце» и почувствовал, как у меня под локтем шевельнулась Зойкина рука.
– А ну их… эти легенды! – сказал Лёшка-фольклорист. – Они все про любовь! Давайте лучше анекдоты!
Но вдруг Зойка сказала:
– Мальчики, а кто меня пойдёт провожать?
Мы с Лёшкой переглянулись.
– Да посидите ещё, куда вам торопиться? – отозвался Владимир Сергеевич.
– Нет, меня уже дома ждут.
– А сегодня Владимира Сергеевича очередь! – будто шутя сказал я.
– Ну, куда ему! – Зоя махнула рукой. – А может быть, ты, Лёшка, теперь пойдёшь?
– Я не могу, я под арестом!
– Трусишки вы, вот что я вам скажу! – улыбнулась Зойка и отдёрнула руку от моего локтя. – А теперь слушайте: я вас нарочно проверяла. Мои родители уехали в Москву, и я остаюсь вместе с вами.
– Вот и отлично! – сказал Владимир Сергеевич, почему-то обрадовавшись. – Свистать всех наверх! Нашей Белоснежке стелить в шалаше, а семь гномов будут спать около костра!
Зойке мы сделали постель прямо пуховую. Стелили ей при свете электрофары: сбили в одну кучу все листья в шалаше, отдали ей самую мягкую подушку и самое тёплое одеяло.
Чего греха таить, мы с Лёшкой думали: слава богу, что не пошли провожать! Куда идти: кругом темь, страшно!
И вскоре все уснули. А я лежал и думал: а почему почти все легенды только об одном – о любви? И почему, когда Зойка с нами, не только мы, мальчишки, но даже и Владимир Сергеевич какой-то другой становится? А ведь он-то старше Зойки почти на девять лет!
В предутренней мгле я, поёживаясь, чуть приоткрыл глаза и в полусне усмехнулся: «Показалось!» Я увидел, что в глубине кустарника на краю тропинки, ведущей к шалашу, будто бы стояло что-то чёрное и мохнатое.
После первой ночёвки в лесу Зойка позвонила со станции в Москву и узнала, что её родители не приедут на дачу три дня, и, следовательно, она могла жить в деревне как ей вздумается.
А вздумалось ей остаться на этот срок у нас в шалаше и ввести новый образ жизни.
