Большое пространство вдоль реки протяжением в несколько километров занято великолепными лугами. Всюду раскинулись красочные ковры с высокой и сочной травянистой растительностью. Травы скрывают нас по пояс, а самые высокие из них задевают по плечам. Ближе к реке луга еще пышнее, травы на них выше. Сплошной стеной стоят бледно-лиловые гигантские акониты; растут они так густо, что пробираться сквозь них можно только с большим усилием. Среди однотонных аконитов нередки крупные, цвета чистейшей берлинской лазури, грациозные живокости. На более сухих местах растут очаровательные синие аквилегии, цветы которых достигают десяти сантиметров. Основной фон лугов, на которых цветут аквилегии, образован листвой уже отцветших гераней и красивыми пушистыми барашками на высоких стеблях — раковыми шейками. Там, где травостой еще ниже, синеют огромные гольцовые фиалки и яркие горечавки. Выше, у самых истоков рек, луга чередуются с зарослями кустарника, а ниже они вклиниваются в пояс тайги и постепенно поглощаются ей.
Мы не можем не восхищаться этим чудесным по красоте местом. Среди огромных, густых и необыкновенно красивых кедров и стройных, плотных елей раскинут роскошный сад. На такой большой высоте, где лес всего в нескольких стах метрах выше уже гибнет, не выдерживая сурового климата, встречается такое буйное и смелое развитие природы!
Просматривая дневники последних дней, я замечаю, что они крайне лаконичны, за исключением заметок, интересных только для орнитологов. Это значит, что в эти дни мы работали до изнеможения, и у нас не хватало сил для записей. Мы отходили от нашей палатки по радиусам, обследовали все истоки реки Левой Тонгоды и соседних рек и напряженно собирали орнитологическую коллекцию.
Однажды я и Велижанин вышли к оленю. Он подпустил нас на двадцать шагов, не показывая признаков беспокойства. Лазаренко, неосторожно удалившись от лагеря без пулевых патронов, была вынуждена убегать с чрезмерной скоростью — в нескольких метрах от нее из стланика поднялся медведь, и оба, перепугавшись, по-видимому-, не на шутку, бросились удирать в разные стороны. В этот же день вечером Никифоров и Лазаренко видели огромного медведя, а возвращаясь домой, нарушили спокойную пастьбу табунка северных оленей. В моем дневнике за 19 июля стоит всего одна фраза: «Коллекционировали птиц в правом притоке Левой Тонгоды и Толококтае», а за 21-е: «Сегодня Велпжанпн с Никифоровым ушли за продуктами для похода в урочище Монгольские Степи. Мы с Лазаренко коллекционировали в истоках Малой Лены, а все свободное время препарировали птиц».
Это были тяжелые, переполненные работой дни. Все наши мысли и силы были сосредоточены на выполнении основной работы. Но тем и прекрасна работа натуралистов, что даже чрезмерная усталость приносит большое удовлетворение, так как почти всегда по собственной воле и желанию ее можно вознаградить заслуженным отдыхом.
По вечерам, когда возвращались наши ребята, мы сидели вокруг костра и пели песни. Это было одним из наших любимых таежных развлечений. Одной из самых популярных в нашем отряде была песня «Ой, да ты, тайга, тайга родная, раз увидишь, больше не забыть, ой, да ты, девчонка молодая, нам с тобой друг друга не любить».
В этой песне не было ни одного слова, которое не употреблялось бы в обыденной разговорной речи. Говоря словами Цвейга, ей оставалась недоступной «царственная сокровищница языка», в ней не было ни одной «затейливой пряжки чеканных сочетаний», в ней даже сильно хромали рифмы, но ни одна другая песня не- оказывала на нас такого глубокого эмоционального воздействия.
Просыпалась напряженная, как арфа, тишь души, радость и боль — все вырывалось наружу и создавало атмосферу чего-то очень значительного, глубоко лиричного и настоящего.
Слова песни были просты, как истина, и это была самая живая для нас, самая нужная и волнующая истина. Она будила воспоминания о родимом доме, рождала любовь к природе и человеку и вызывала тоску о прекрасном — о том прекрасном, которое проходит мимо.
Эта песня выражала для нас всю глубину настоящей поэзии, проявлявшейся не столько в словах, сколько
Кто-нибудь успевал приготовить оленьи шашлыки. Для этого срубалось несколько ивовых веточек, от которых отделялась кора. На эти белые палочки нанизывались кусочки мяса, которые посыпались солью, а палочки ставились в жар костра. Вскоре начинал сочиться и падать в костер красный сок, и мясо постепенно «отбеливалось». Через пятнадцать-двадцать минут шашлык бывал готов.
