Давид кивнул ему, о чем-то спросил, Ане же оставалось рассматривать просторный холл. Позолота, репродукции картин прерафаэлитов, паркет — произведения искусства. Даже высокие потолки были покрыты фресками. Очередная демонстрация богатства уже казалась издевкой. На листьях причудливого растения не наблюдалось ни одной пылинки. Наверное, чтобы держать его в чистоте, наняли отдельного работника. Аня даже посочувствовала уборщице — сколько же сил и времени нужно, чтобы вычистить тут все? Впрочем, наверняка она получает больше Аниных грошей в издательстве. Снова вернулась злость на саму себя, на то, что позволяет Давиду распоряжаться собой, как ему вздумается. Но самое смешное заключалось в том, что здесь, в Питере, ей некуда было идти. Получалось, что благодаря ему она ночевала не в машине и не на улице. Аня повернулась и всмотрелась в его резкий профиль. Давид сосредоточено изучал бумаги, разложенные на стойке консьержа. Красивый. Очень. Суровые мужественные черты лица, широкий разворот плеч, прямая спина. Он был создан, чтобы управлять миром. И топтать таких дур, как она. Которые не могли противостоять его притягательности. Он вел себя с ней ужасно. Но сколько бы раз она себе об этом не напоминала, все равно хотела почувствовать его прикосновения, хотела многочасового продолжение того, что случилось в ванной комнате, хотела его силы и защиты, забыться в нем, в его мощи и объятиях. Давид почувствовал ее взгляд. Он отвлекся от документов и совершенно обычным тоном, без издевки и сарказма, проговорил:
— Подожди минутку. Сейчас пойдем.
Аня ничего не ответила, только пожала плечами. Хотела уже отвернуться, когда поняла, что старик-консьерж рассматривает ее во все глаза. Он неодобрительно изучал ее голые ноги в коротких шортах, потом уставился на пакетики, которые Аня все еще сжимала в руках, поджал губы, когда дошел до ленты вокруг шеи, и даже ее косы подверглись тщательному осмотру. Когда добрался до лица, то как-то совсем уж брезгливо скривился. Морщинистый подбородок затрясся, видимо, от возмущения. Старик наклонился к Давиду, пожевывая губы и косясь на Аню.
— Давид Александрович, я не думаю, что присутствие… Вашей спутницы… уместно… Видите ли… другие жильцы могут…
Давид резко вскинул голову, уголки губ угрожающе дернулись. О, так значит, ему неприятны подобные намеки? Но он же сам называл ее «шлюхой». Аня облокотилась о стойку, небрежно сдвинув документы в сторону:
— Мы обещаем не нарушать порядок.
Глаза старика расширились от ужаса, когда она заговорила.
— Сначала секс по-тихому, потом покурим травки. — Аня помахала пакетиками перед крючковатым носом.
Старик затрясся от ужаса. Давид закатил глаза и быстро собрал документы. Его суровый голос нарушил спокойную величественность холла:
— Вам платят не за оскорбление моих гостей, Платон Семенович.
Платон Семенович заметно дрожал:
— Я ничего такого не имел ввиду… Прошу меня простить…
— Прощения вы должны просить у Анны Вячеславовны.
Аня небрежно провела ладонью по плечу Давида:
— Да ладно тебе! За дополнительную плату старичок может на меня посмотреть.
Мышцы под ее пальцами напряглись. Давид сгреб документы, схватил ее за руку и потащил к лифтам. Аня успела повернуться к консьержу, лицо которого приобрело жуткий багровый оттенок.
— Кстати, на ваших картинах ошибки! Гилей встретил семерых нимф, а тут их только шесть. И у Ламии должна быть обнажена левая грудь, а не правая.
Кажется Платон Семенович икнул и схватился за сердце. Давид грубо впихнул Аню в лифт.
— Понежнее! За насилие — двойной тариф. С ним все будет нормально? — Она выглянула в сужающуюся щель створок лифта.
— Не переживай. Он и не такое видел.
В голосе Давида слышался… смех. Аня удивленно взглянула на него. Он действительно хохотал. В уголках глаз скопились глубокие морщины, которые сделали его лицо практически совершенным. Аня скрестила руки на груди:
— Тебе смешно?
— Нет. — Давид шагнул к ней и провел пальцем по шелковой ленте на ее шее. — Я в бешенстве.
— Разве не так ведут себя шлюхи?
— Не из-за этого.
— Что еще я умудрилась сделать неправильно?
— Мы скрепляем лентами запястья. Но твой способ мне тоже нравится. Сразу начинаю думать о твоем подарке.
Аня старалась не поддаваться нежности его прикосновения и вкрадчивым ноткам в голосе.
— О каком подарке? Я ничего тебе не дарила.
Давид достал из кармана сложенный лист бумаги и медленно развернул. Аню одновременно бросило в жар и холод. Это был ее последний рисунок. Наверное, в тот момент на нее нашло помутнение. Она никогда не думала, что способна нарисовать подобное.
— Особенно, мне нравится вот это. — Он провел пальцем по губам с каплями спермы у ее нарисованного двойника. — Мы обязательно воплотим твои задумки в жизнь.
Аня закусила губу. От страха. От предвкушения. От желания, чтобы он исполнил свое обещание или угрозу. Ей хотелось вновь ощутить его вкус, горячую твердость члена и стоны-рычания, рвущиеся из груди.