Припасами община в значительной мере обеспечивала себя сама. В каждом хозяйстве выращивали собственные овощи, получали собственные свежеснесенные яйца и вялили собственный окорок. Джемы и желе, вина и соленья готовились дома как нечто само собой разумеющееся. В большинстве садов имелись пасеки. В домах зажиточных сельчан подобной пищи было в избытке, и даже бедняки ели досыта. Проблема низкооплачиваемых работников заключалась не столько в том, как обеспечить продовольствием себя и свои семьи, сколько в том, как раздобыть множество других необходимых предметов, таких как одежда, обувь, топливо, постельные принадлежности и посуда, за которые нужно было расплачиваться наличными.
Те, чей доход составлял десять–двенадцать шиллингов в неделю, часто испытывали недостаток в подобных вещах, хотя некоторые женщины проявляли поразительную хозяйственность и сметливость. Любой старый лоскут, который им удавалось сберечь или выпросить, шел на коврики для каменных полов или, разорванный на клочки, использовался для набивки подушек и одеял. Изношенные пододеяльники перелицовывали, а после того, как те опять изнашивались, снова и снова латали, так что под конец уже трудно было определить, какая его часть состоит из первоначальной ткани. «Поднять флаги!» – кричали они друг другу, развешивая утром по понедельникам на улице белье, и тот, кто умел видеть и чувствовать, усматривал за этими словами нечто большее, чем обычную шутку. Сельские женщины с честью несли свои развевающиеся флаги, но давалось им это огромной ценой.
Когда молодые или передовые обитатели Кэндлфорд-Грина жаловались в те дни на скуку деревенской жизни, более степенные возражали:
– Может, в некоторых селах и скучно, но не у нас. Здесь вечно что-нибудь да происходит!
И недовольные не могли этого отрицать, ведь хотя Кэндлфорд-Грин не располагал таким досугом, о котором они мечтали, посредственные развлечения имелись в избытке.
Не было, разумеется, ни кино, ибо прошло еще двадцать лет, прежде чем в Кэндлфорде появился свой «Хэппидром», ни танцев для обычных сельчан, не считая тех, что затевались по праздникам на лужке. Зато зимой устраивались встречи прихожан с легкими закусками и комнатными играми, а также ежемесячные «однопенсовые чтения»[33] и ежегодный концерт в школе. В промежутках между этими мероприятиями – главными общественными событиями года – члены швейного кружка по очереди организовывали у себя вечера, на которых одна из женщин читала вслух, остальные шили одежду для язычников или городской бедноты, а хозяйка мероприятия подавала чай. Участницами были дамы зажиточные. Обитательницы бедных коттеджей проводили собрания кружка матерей, очень похожие на заседания швейного кружка, за исключением того, что на них шили одежду для себя и своих семей, материалами по сниженной цене их обеспечивали комитетские дамы, и чаепитий не было.
Чтение вслух, видимо, продвигалось туго, судя по обилию пересудов на «швейных вечерах» обоих типов. Любому пикантному нюансу деревенской сплетни обычно предшествовали фразы: «Миссис Такой-то на „швейном вечере“ сообщили…» или: «Я слыхала, как на собрании кружка матерей кто-то сказал, что…» Словом, оба кружка являлись центрами распространения сплетен, но это не делало их менее приятными.
Летом устраивались «выездные экскурсии». Кружок матерей, после нескольких недель обсуждения более или менее желательных морских курортов, всегда принимал решение в пользу Лондона и зоопарка. Церковный хор еще затемно отправлялся на экскурсию в Борнмут или Уэстон-сьюпер-Мэр; а ученики школы, размахивая флагами и распевая песни, выезжали в линейке на пикник, проходивший на пасторском загоне в соседнем селе, где под деревьями устанавливали длинный стол на козлах и угощались чаем с булочками. После чая дети бегали взапуски и играли в разные игры, а по приезде домой, усталые и грязные, но все еще не угомонившиеся, обнаруживали на лужке толпу встречающих побольше той, что их провожала, которая приветствовала вернувшихся участников пикника и присоединялась к их дружному «гип-гип-ура!»
Такой вид развлечения, как «однопенсовые чтения», в большинстве мест уже вышел из моды, но в Кэндлфорд-Грине в девяностые годы по-прежнему сохранял популярность. Для него, как указывалось в рекламных листках, бесплатно, «с любезного разрешения дирекции», предоставляли школьный класс, а плата в один пенни, собиравшаяся у входа, шла на покрытие издержек на отопление и свет. Это было любимое и притом недорогое развлечение сельских жителей. На чтения являлись целыми семьями, и все соглашались с тем, что волнующий выход из дома после наступления темноты с фонарями в руках и пребывание в теплом помещении в окружении множества других людей стоит пенни, и это не считая самого́ развлекательного мероприятия.
Гвоздем программы был пожилой джентльмен из соседнего села, который в юности присутствовал на публичном выступлении Диккенса, читавшего свои произведения, и теперь стремился воспроизвести в собственном исполнении интонации и манеры мэтра.
