Старый мистер Гринвуд вкладывал в чтение огромное количество нервной энергии. Черты его лица были столь же выразительны, сколь и голос, а свободная рука никогда не покоилась в праздности, и хотя при передаче речи женских персонажей его фальцет порой граничил с визгом, изображая молодого весельчака, он доходил почти до гротеска, и некоторым его слушателям становилось неловко, когда из-за глубоких, низких интонаций, которые мистер Гринвуд приберегал для патетических пассажей, его голос срывался и ему надо было делать паузу, чтобы утереть непритворные слезы, в его исполнении все же звучал подлинный пафос, который, на вкус любителей Диккенса, был, как выражались местные обитатели о других вещах, «достоин внимания».
Основная часть аудитории его не критиковала; она наслаждалась. Комические эпизоды с участием Пиквика, Дика Свивеллера или Сэйри Гэмп сопровождались взрывами смеха. Оливер Твист, просящий добавки, и смерть маленькой Нелл исторгали из женщин слезы, а из мужчин покашливания. Чтеца регулярно вызывали на бис, так что он вынужден был сократить количество номеров программы до двух; по сути же их получалось четыре. Когда он завершал чтение последнего отрывка и, прижав руку к сердцу, кланялся с подмостков, люди вздыхали и говорили друг другу:
– После такого все, что бы ни было дальше, будет скучнее!
Жители Кэндлфорд-Грина проявляли к чтениям такой интерес, что, естественно, можно было ожидать, что они будут брать книги Диккенса, в небольшом количестве имевшиеся в приходской библиотеке, чтобы почитать самим. Но, за весьма немногими исключениями, люди этого не делали, ибо, хотя им и нравилось слушать, до чтения они были не охотники. Эта публика ожидала появления радио и кино.
Еще одним чтецом, бравшимся за любимые Лорины произведения, была миссис Кокс, обитательница Дауэр-хауса в одном из соседних поместий, как утверждали, американка по происхождению. Эта немолодая уже дама одевалась в причудливые свободные, как правило, зеленые платья без воротника и носила короткие, не убранные назад седые локоны, напоминавшие современную стрижку боб. Миссис Кокс всегда читала из «Сказок дядюшки Римуса», и своей трактовкой Братца Кролика, Братца Лиса и Смоляного Чучелка, возможно, была обязана какой-нибудь старой чернокожей нянюшке из собственного детства. Мягкая хрипотца в ее голосе, негритянский говор и ослепительная улыбка, с какой она произносила очередную убийственную шутку, были очаровательны.
Что до остальных чтений, то иногда произведения были подобраны удачно, а иногда нет. Между прозаическими отрывками попадались и стихотворения, но чтецы редко поднимались выше уровня «Эксельсиора», «Деревенского кузнеца» или «Гибели „Геспера“» Лонгфелло. Однажды Лоре выпала честь выбрать два отрывка для отца одной из ее подруг, которого пригласили выступить на чтениях и который, по его словам, под страхом смерти не смог бы придумать ничего подходящего. Девочка остановила свой выбор на сцене из «Эдинбургской темницы» Вальтера Скотта, где Джини Динс получает аудиенцию у королевы Каролины, и главе о битве при Ватерлоо из теккереевской «Ярмарки тщеславия», которая заканчивается так: «Мрак опустился на поле сражения и на город; Эмилия молилась за Джорджа, а он лежал ничком – мертвый, с простреленным сердцем»[34]. Мужчина, который читал эти отрывки, потом заявил, что они, кажется, очень понравились слушателям, но Лора особого интереса не заметила.
Считалось, что на «однопенсовые чтения» новое парадное платье надевать не обязательно, вполне достаточно старого; этот наряд, протертый влажной губкой, отглаженный и освеженный новым бантом из ленты и кружевным воротничком, мог отслужить в качестве парадной одежды еще один срок, прежде чем его переводили в разряд повседневных. А вот на ежегодном концерте публика щеголяла в лучших выходных нарядах. Юные леди, участвовавшие в программе, надевали белые или светлые платья со скромным V-образным вырезом и рукавами до локтей, а сельские девушки ступали на подмостки в платье, которое носили прошедшим летом, с цветком или бантом из яркой ленты в волосах либо в венке из плюща. На встречу прихожан девушки тоже наряжались в летние платья, в большинстве случаев прошлогодние, но в некоторых случаях – новые, сшитые для следующего лета, заправляя воротничок внутрь, чтобы придать им вечерний вид. Женщины постарше предпочитали черные шелковые платья, если таковые у них имелись; если же нет, то наряд из самой жесткой и богатой материи, какая у них была или какую они могли позволить себе приобрести для такого случая.
