Ганин снял трубку моментально, еще до того как отгудел первый сигнал.
– Алло!
– Алло, это я.
– Где ты ходишь?
– Ты чего кричишь, Ганин? Случилось что-нибудь?
– Капитана одного убили!
Моему другу Ганину палец в рот не клади, языковая реакция у него что надо – филолог, как-никак. Мне пришлось ему подыграть.
– Так это я слышал.
– Хороший у тебя слух, – продолжал пикироваться Ганин.
– А у тебя – дикция, – парировал я.
– Ты у себя? Я зайду сейчас.
– Судя по твоей интонации, будет серьезный мужской разговор.
– А как же! Ты мачо, и я мачо.
– Вот-вот, будет крутой разговор между двумя крутыми мачами.
– Иду, короче, мачо ты мой ненаглядный.
И действительно, тут же пришел.
Когда Ганина что-то по-настоящему тревожит, это сразу видно. Я, например, свои эмоции могу долго прятать глубоко в себе, и окружающим невдомек, что меня изнутри гложет какая-нибудь неразрешимая проблемка или угрызения не к ночи будь помянутой совести. У экстраверта Ганина же все в таких случаях написано на лице и других частях тела. Из в общем-то спокойного и уравновешенного мужика он вдруг превращается в попрыгунчика кузнечика. Темп речи возрастает вдвое, прямо пропорционально растут объемы изрыгаемой слюны, а температура воздуха в радиусе полуметра от него поднимается на два-три градуса как по Цельсию, так и по Фаренгейту с Реомюром.
– Так, дел сразу несколько, – выпалил он еще в распахнутых без стука дверях.
– Тише-тише, не суетись, Ганин, – лицемерно изрек я, зная, что успокоится мой приятель теперь нескоро.
– Я не суечусь. Суечусь я совсем по-другому. И в других ситуациях. Ты же знаешь.
– Окей, не суетишься, не суетишься. Что такое?
– Во-первых, когда ты ушел, я опять разговаривал с Игнатьевым.
– И что?
– Он сказал, что на месте Грабова должен был быть он.
– Конечно он. Тогда в рыбной промышленности на твоей родине, Ганин, царили бы порядок и законность. Ты знаешь, я против таких людей ничего не имею, но ты сам же…
– Да нет! Какая там законность! Я о другом! Вернее, он о другом!
– О чем о другом?
– Он говорит, что это его должны были убрать, а не Грабова!
– Логично говорит.
– Еще бы не логично!
– Хорошо, дальше что?
– Он думает, что Грабов погиб по ошибке.
– По какой ошибке?
– Да не знает он. По ошибке, и все.
– Ганин, ты же умный парень. Какая тут может быть ошибка?
– Такая! Говорят же тебе, он боится, что это было покушение на него! Его хотели травануть, а не…
– Что сделать? Говори по-русски!
– Ну отравить!
– Успокойся, Ганин. Конечно, это возможно. Но ситуация такая, что версия о том, что именно Игнатьев выступил в качестве санитара вашего заросшего черт-те чем леса, более убедительна. Скажу тебе по дружбе больше: у следствия это пока основная версия. Другой нет и, боюсь, не будет.
– То есть ты тоже думаешь, что Игнатьев подсыпал Грабову яд?
– Ты знаешь, в моем положении что-либо заявлять вот так вот безапелляционно нельзя…
– Такуя, мы с тобой не первый день знакомы!
– Ну хорошо, хорошо! Допустим, я тоже так думаю.
– Тоже?
– Да, тоже.
– Значит, кто-то еще так думает?
– Да, так думает капитан Осима, начальник местного управления. Ты его утром сегодня имел удовольствие лицезреть. Формально следствием должен руководить я, но на деле вся местная полицейская машинка подчиняется ему. Я здесь такой же гайдзин, как ты во всей Японии.
Здесь я должен объясниться. Не всякий японец возьмет на себя смелость обозвать себя гайдзином. Точнее, никто не возьмет. Даже если этот японец выехал в служебную командировку в Лондон или в летний отпуск на Гавайи. Все равно мы все даже там, за границей, остаемся для себя японцами, уверенными, что любой грунт под нашими ногами – это Япония и ничто другое. А за границей живут именно гайдзины, просто в Англии и Штатах их как-то больше, чем в Токио или Осаке. Вот и ходят по Парижам и Мадридам ошарашенные обилием вокруг себя не-японцев японские детишки, тычут в них во всех своими пухленькими коротенькими пальчиками и орут поросячьими голосками: «Гайдзин! Гайдзин!», требуя участия в этой постыдной демонстрации своего ксенофобского нутра своих делающих вид, что ничего сверхъестественного не происходит, мамаш и папаш.
Но у нас на Хоккайдо к гайдзинам отношение гораздо более лояльное, чем, например, в Киото или Наре. Там иностранцев не просто за людей не считают, а откровенно презирают и не пускают ни в одну из социальных групп. Выжить в исконной Японии гайдзину трудно, поэтому они, как правило, либо вешаются, либо уезжают, заработав себе на хлеб с маслом немного нашей ощутимо подросшей за последние годы йены. А на Хоккайдо все мы немного гайдзины. Остров этот хоть и японский, но японский недавно. Высадились сюда первые экспедиционные корпуса всего полтораста лет назад, а наши закон и порядок на этой исконно айнской земле установились несколькими десятилетиями позже. Поэтому заселялся Хоккайдо фактически на памяти нынешних стариков.
