В изоляторе мы прошли по длинному коридору камер, за решетками которых поочередно, как в покадровом просмотре киноленты на монтажном столе, показалась вся четверка вчерашних моих обидчиков. Елизаров сидел в последней справа каморке, и, когда мы подошли к его решетке, он стоял около нее, вцепившись костлявыми пальцами в холодные металлические прутья. Осима молча кивнул охраннику, тот открыл замок, отошел чуть в сторону, впуская нас внутрь, и встал в коридоре спиной к нам, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, что выдало в нем ярого поклонника голливудских боевиков на тюремные темы.
– Слава богу, ко мне! – из-за желтых зубов почти прокричал Елизаров. – А то шаги слышу, а вас все нет и нет!
– К тебе, Жека, к тебе. Не забыл еще своего командора?
– Кого не забыл? – проявил свою полную культурную безграмотность поставщик ржаного хлеба на Хоккайдо.
– Да-а-а… – пришлось мне укоризненно покачать головой. – Меня, спрашиваю, не забыл?
– А, вас! Нет, не забыл!
– Молодец, хорошая у тебя память. Она нам сейчас понадобится.
– А чего меня опять сюда притащили? Приехали, забрали… И все молчат. Я спрашиваю, а они молчат. Чего это они?
– Они? Они, Жека, по-русски ни бум-бум.
– Ага, ни бум-бум! Нашли фраера! Этот, что поздоровее, меня таким трехэтажным обложил, когда я в машину залезать не хотел! Я дома такого матюка не слыхал! Ни бум-бум…
– Серьезно? – искренне удивился я. – Приятно слышать, что у Осимы-сана такие грамотные ребята работают.
Осима сел на единственное в помещении подобие сиденья, намертво вделанное в бетонный пол. Я присел на краешек железного стола, а Елизаров опустился на пол, где вопреки правилам внутреннего режима, запрещающего пользоваться спальными принадлежностями в дневное время, был расстелен пожелтевший от времени и много еще от чего бывший когда-то светло-голубым матрас-футон.
– Мне-то что с их грамотности? Зачем меня опять сюда? Вы же меня в иммиграцию сдали, Мумото-сан! – подал голос с футона Елизаров.
– Минамото.
– Извините! Так какого…
– Ты, Жека, помолчи секунду. Во-первых, я тебе вчера сказал, чтобы ты меня господином майором называл. Никакой я тебе не Минамото и уж тем более не «сан». У меня времени в обрез – вон, смотри, полтретьего уже. А во‐вторых, мы сделаем так: всю лирику мы оставим на потом, тем более что солидную порцию ее ты мне вчера преподнес. Сейчас же коротко и ясно отвечай на мои вопросы. Понял меня?
– Какие вопросы? Я на все вам вчера ответил.
– Это были вчерашние вопросы. А сегодня появились сегодняшние, свеженькие. И я тебе их намерен задать. От степени твоей искренности и обстоятельности будут зависеть все дальнейшие наши по отношению к тебе действия. Понял?
– Какие такие действия? Какие вопросы? Вы о чем? Опять про разрешение это? Да сколько можно! Я же сказал – Саныч запил! А вы опять два-ноль-пять!
– Ты замолчишь наконец?
– Молчу-молчу, господин майор.
– Прекрасно. Начнем. Вопрос первый: что ты, Жека, в четверг привез с собой на своей «Охе‐134» для передачи здесь, на берегу?
– Чего? – заелозил на своем матрасе Елизаров.
– Ты не чевокай, а отвечай на поставленный перед тобой вопрос.
– Хлеб я привез. Черный хлеб, пять буханок. Здесь ребята-то без черного хлеба тоскуют. Японцы же черный хлеб не делают.
– Делают, но не такой вкусный, как в России.
– В России он тоже разный. У нас вот…
– Ты для того на берег сошел, чтобы хлеб пере-дать?
– Ну конечно! Я же только туда и сразу обратно!
– Не сразу. Ты еще коктейль молочный хлестал.
– Да коктейль этот…
– Кому ты передал хлеб?
– Девушке русской.
– Имя, фамилия?
– Сазонова Ольга.
– Где она работает?
– В ресторане. Крабовый ресторан…
– Тебя Ольга просила хлеб привезти?
– Да… Нет…
– Да или нет?
– Нет.
– А кто?
– Марина. Усольцева Марина. Она тоже в том же ресторане официанткой работает.
– Почему ты не передал хлеб прямо ей?
– Она чего-то там занята была. Там в пятницу вечером какой-то банкет готовился, она не смогла выйти.
– А Ольга смогла?
– Да.
– Вопрос следующий: что еще кроме хлеба ты передал Ольге или через Ольгу для Марины?
– Ничего.
Жека вдруг превратился в исхудавшего хамелеона, его лицо по цвету абсолютно слилось с серой стеной.
– Повторяю во второй и, по всем моим идейным правилам, в последний раз: что еще кроме хлеба ты передал Ольге?
– Ничего я не передавал… больше… Дал ей пакет целлофановый.
– Большой?
– Ну я ж говорю, пять буханок в нем было.
– А кроме пяти буханок еще и малюсенький такой, тоже целлофановый пакетик, да?
– Не знаю ничего!
– Понятно. Жека, на этом малюсеньком пакетике, который ты передал Ольге, – отпечатки твоих пальцев.
Я перевел взгляд на Осиму. Тот раскрыл перед Елизаровым свою папку, и то ли от натуралистических снимков пакетика, то ли от примитивистских дактилоскопических образов Жеке явно стало не по себе. Он взвился на матрасике, встал на колени и заорал дурным голосом:
– Да не хотел я его везти! Не хотел! Я вообще ехать не хотел! А дядя Андрей говорит: «Любишь ее – вези!» И Санычу он двести рублей дал, чтоб тот от магазина до понедельника не отходил!
– Дядя Андрей – это отец Марины Усольцевой, да?
– Да!
– А у тебя, значит, с Мариной роман?
