– Пара цифр большого значения не имеют. Какая теперь разница.
– Это путешествие и так не вписывается в наш план, – ответила она.
Я широко улыбнулся, очень широко, потому что мне не верилось, что я спорю с ней из-за этого, что именно Элена пытается убедить меня не тратить деньги, ведь есть «Офелия».
– Это путешествие как раз таки и является частью плана, – ответил я.
Она поняла, что я имел в виду, поэтому немного смягчилась.
– Нико… У нас полно времени. После открытия «Офелии» мы сможем вернуться сюда еще тысячу раз.
– И обязательно вернемся, – ответил я.
Элена опустила взгляд на море, которое почти что нас поглотило. Через пару минут у нас промокнут купальники, которые мы сушили целый вечер, и мы не сможем ничем вытереться, потому что полотенца тоже ужасно намокнут.
– Еще одна ночь, – ответила она.
Мы скрепили соглашение поцелуем. Мы обязательно вернемся в это место, но сначала проведем там еще одну ночь, она будет идеальной, но не последней.
Даже после этого, после действительно последней ночи, будут еще тысячи ночей, и все они будут важными. Мы легли, зная, что у нас в запасе больше двадцати четырех часов, а после этого – больше сорока восьми, больше двухсот пятидесяти, больше тысячи семисот тридцати четырех.
Последний день длился бесконечно. Открылась какая-то брешь во времени. Кажется, это называется «сингулярность». Мы прожили бесконечность, содержащуюся в этих двадцати четырех часах. Проснулись, чувствуя себя так, будто бы располагали морем времени, и в каком-то смысле это было правдой. Была тысяча возможностей, тысяча вариантов вернуться… вернуться туда, в то место, которое не было реальным; по крайней мере не в физическом смысле. Мы всегда могли туда вернуться, всегда, пока были вместе.
Мы могли вернуться в обычную ночь в Мадриде; домой или на крышу, в длиннющую смену в «У Райли» или в раннее утро, проведенное в кровати.
Вместе мы всегда могли вернуться.
Тем утром, когда мы уезжали, будильник зазвенел в десять, но я проснулся гораздо раньше. Я нашел Элену рядом с собой, и, как и во все предыдущие дни, у меня в груди что-то зажглось.
Ее волосы рассыпались по подушке, и эти каштановые завитки казались продолжением волн. Сквозь прозрачные шторы солнце осветило ее лицо, но она продолжала спать.
Приоткрытые губы, подрумяненные солнцем щеки, золотистая кожа и обнаженные плечи под покрывалом, обвившим ее тело.
Это была услада для глаз; отличный предлог, чтобы выключить будильник и дать ей поспать еще.
Я так и сделал, но разбудил ее вовремя – нежно, поцелуем в лоб, и она тут же ухватилась за меня и увлекла за собой в кровать.
– Это стоило того, – прошептала она все еще сонным голосом.
Нам было несложно уезжать; мы знали, что у нас есть время. Нам принадлежало будущее, и мы были не против вернуться домой. Но возникли проблемы, помехи, из-за которых мы не могли ехать быстро; поцелуй, провокации и щекоточные бои, из-за которых мы вновь оказались в постели.
Мы собирали последние вещи, не умолкая ни на секунду; все эти дни мы провели вместе, тем не менее были еще тысячи вещей, которыми мы хотели поделиться друг с другом. Мы все говорили и говорили. Вышли, положили рюкзаки в машину и остановились у кафе взять в дорогу кофе.
Завтракать мы пока не собирались; приняли такое решение, но на набережной увидели место, из-за которого машину пришлось остановить. Я заказал блинчики, кекс, сок и еще один кофе. Я доел свой завтрак, съел часть завтрака Элены, и даже с моей помощью она не смогла доесть свою порцию.
Когда она решила, что больше не может, мы встали из-за стола. Без пятнадцати одиннадцать мы сели в машину и отправились в путь, по шоссе, которое шло вдоль берега.
Я не помню утра счастливее. Солнце, Элена, соленый запах и песни, которые я на автомате напевал. Пейзаж был прекрасен; я бы останавливался на каждой смотровой площадке, на каждом крутом повороте и провел бы там целую вечность с Эленой.
Элена, как же я по тебе скучаю.
Мы этого не сделали. Не остановились. Я продолжил вести машину, скользя ладонью по ее руке и разрешая ей то и дело целовать меня в щеку.
Часы показывали одиннадцать тридцать, когда я вдруг прервал наш разговор, чтобы сказать, каким идеальным для меня оказался каждый из этих дней, каким идеальным было это утро. Она ответила, что большего и не желала; что у нее уже было все, чего она хотела.
– Элена, я ужасно счастлив, – признался я ей.
Она улыбнулась. Подарила мне невероятно красивую улыбку, одну из тех, от которых зашкаливает пульс и захватывает дух.
Часы показывали одиннадцать тридцать, и Элена вдруг перестала улыбаться, широко раскрыла глаза, показала на поворот, где находилось что-то, что собиралось нас поглотить, и крик навсегда разорвал нашу бесконечность.
Часы показывали одиннадцать тридцать, и в этот момент мы упали.
Я поднялся на сцену, до смешного сильно нервничая из-за того, что осталось позади: поцелуй у стены, ее дыхание у моих губ, ее теплая кожа под моими ладонями.
