– Нико, у тебя в потолке дыра. Как это не обращать внимания? Хотя бы скажи, кто это сделал. Это был Даниель, да ведь? Конечно же, Даниель.
Он не отвечал.
– Ева? Значит, Ева. Кто-то же должен был помочь Даниелю.
В левом уголке его губ появилась едва заметная улыбка.
– Господи, это был ты?
– Мы с Даниелем, – шепнул он. – Больше никаких вопросов.
Я открыла рот, но поцелуй Нико унес с собой все мои слова. Закончив меня целовать, Нико отодвинулся, и, до того как открыть глаза, я почувствовала, как под его весом провалился матрас.
Я следила за ним взглядом, пока он не поднялся на ноги, и я уже было хотела извиниться за заминку, как вдруг увидела, что он вошел в комнату с платком в руках.
– Это платок Евы, – объяснил он. – Мы ей не расскажем.
– Что конкретно мы ей не расскажем? – приподняла я бровь.
Он вернулся в кровать, схватил меня за запястье и потянул, вынудив привстать.
Он убрал мои волосы за уши. Потом развернул платок перед глазами. Я почувствовала, как он стал его завязывать на затылке, в то время как его губы шептали мне на ухо.
– Сейчас ничего не видно. Так лучше? – прошептал он в темноте.
– Гораздо.
Он схватил меня за плечи, осторожно подтолкнул, и я вновь упала на подушку, пытаясь отыскать его лицо руками, обхватить его ладонями и слиться в поцелуе.
Путь до точки невозврата продолжался целую вечность, мои глаза все еще были завязаны, прикосновения становились все более жадными, поцелуи – агрессивными, и спешка ощущалась кожей.
В какой-то момент я сняла повязку и бросила ее на пол. Дыра в потолке уже не имела значения, как и одежда, которую мы разбросали по полу гостиной. Не имело значения ни то, что дверь в спальню была открыта, ни то, что в какой-то момент мы начали смеяться.
Все потеряло значение, кроме дыхания Нико у моих губ, кроме его губ на моей коже, кроме его кожи на кончиках моих пальцев.
Появилось ощущение близости, было так легко. Нырнуть в эти бурлящие морские волны оказалось проще простого; в волны, которые вскоре, уже под конец плавания, успокоились, и тогда же поцелуи замедлились, а жадные прикосновения вдруг вновь стали нежными.
Нико упал мне на грудь, а я лежала в изнеможении на простынях.
Когда ко мне вернулась способность дышать и я почувствовала, что Нико дышит в такт со мной, он чуть привстал и, до того как я успела среагировать, поцеловал меня в кончик носа. И мы вновь повалились на кровать, непринужденно смеясь.
Поцелуй. Поцелуй был важен; но до него было еще много всего. Перед поцелуем и после начала дружбы передо мной открылась удивительная дорога, полная возможностей, на которой каждая остановка заставляла меня бодрствовать днем и ночью, сердце пребывало в эйфории, кожа была наэлектризована.
Сейчас мне кажется, что я не все понимал; не до конца. До поцелуя было испытание, игра, которая началась сама по себе. Мне кажется, никто из нас не понимал, что стояло на кону.
На календаре все еще был декабрь.
Я заметил это тем утром, когда вернулся домой после ужасной, абсолютно отвратительной ссоры, из-за которой чувствовал себя уставшим и раздраженным, повторяя самому себе снова и снова, каким же идиотом я был. Наверное, я был настолько раздражен, что жутко взбесился. Тем не менее когда в надежде лечь в кровать я откинул одеяло и увидел, в каком состоянии была моя простыня, я расхохотался.
Наверное, я очень долго и громко смеялся, потому что в гостиной зажегся свет и в тот же самый момент в моей комнате появился Марко.
Я бросил одеяло, будто бы оно обожгло мне руки, и повернулся, чтобы убедиться, что простыни не видно.
– У тебя все в порядке?
– В порядке, – ответил я. – А у тебя?
Я услышал шаги в гостиной, которые удалялись, вероятно, на кухню.
– Даниель?
– Надеюсь на это, – улыбнулся Марко. – Если это не он, тогда нам пора начинать бояться. – Он заглянул мне за спину. – С
– С Вероникой, – поправил я его и глубоко вздохнул, потому что веселье от моей находки под одеялом быстро улетучивалось. – Да. Мы оба сыграли свои роли на пять с плюсом.
Я улыбнулся ему, надеясь, что это выведет его из себя. Так и вышло. Он пробормотал что-то непонятное и помахал рукой на прощание, закрыв за собой дверь.
Когда я откинул одеяло, то вновь улыбнулся.
На этот раз там была всего лишь одна фраза, написанная заглавными буквами, настолько большими, что они заняли всю простыню: «Слово стихотворное пробудится».
Я понятия не имел, что означала эта фраза. Это могла быть строфа из какого-нибудь стихотворения, или же строчка из песни, или фраза из какого-то фильма. Я был в абсолютной растерянности.
Я повторил строчку несколько раз про себя, пока снимал эту простыню и стелил другую, которая на мне не отпечатается. Выполняя это, я не мог перестать думать о том, что Элена, скорее всего, сделала это, пока меня не было, пока я был с Вероникой.
Она была… Она была непростой.
Не такой уж плохой, как думал Марко; у Вероники все же была хорошая сторона, свои достоинства.
Я лег в свежезастеленную кровать.
