В какой-то момент, между первой и последней ступеньками, я подумал, что это безумие. Так или иначе, мы бы увиделись через неделю, в «Ночь кино», которую проводили рядом со скалодромом, потому что Даниель взял с нас всех слово, что мы пойдем. Кроме того, Элены могло не оказаться дома, или она могла быть там не одна, или, даже если она дома, ей это все могло показаться абсурдным и нелепым. Но долго раздумывать я не стал. Не хотел.
Я ориентировался лишь на небольшое покалывание внутри, которое ощущал с тех пор, как нашел эти слова, эти строфы, и наконец уверенно постучал три раза в дверь.
Элена открыла мне дверь в трениках. Босиком, несмотря на декабрьский холод, она была одета в топ, который оголял ее загорелые плечи… и две родинки внизу шеи. Она небрежно собрала волосы, и несколько каштановых локонов вырвались и обрамляли ее лицо.
Выражение лица, с которым она меня встретила, то, как она едва приподняла брови… мне понравилось. Очень понравилось.
– Исаак.
Я не ответил, но ей пришлось отойти, когда я пронесся мимо нее, не спрашивая разрешения и ничего не объясняя.
– Ты что творишь? – возмутилась она.
Я еще с прошлого раза знал, где находится ее комната, поэтому не стал терять время.
Я слышал, как Элена в состоянии шока следовала за мной.
– Исаак! Ты совсем спятил?
Мне показалось, что в этом ее встревоженном голосе я уловил нотки любопытства, хотя сам был слишком сконцентрирован, чтобы в этом убедиться. Я встал напротив ее письменного стола и именно в тот момент, когда почувствовал ее руку на моем бицепсе, нашел то, что хотел.
Я повернулся к ней, держа в руке фломастер, который она не сразу заметила, потому что смотрела мне в лицо. Ей пришлось отступить, пока ее спина не уперлась в стену. Она посмотрела на меня глазами теплого пшеничного оттенка, ее рука все еще лежала на моей, губы были приоткрыты.
Я провел языком по своим губам, не задумываясь особо о том, что делал, и попытался сконцентрироваться.
Пока я держал ее за предплечье, Элена не сказала ни слова. Она с интересом наблюдала за мной, казалось, даже задержала дыхание, а я в это время поднял ее руку в том маленьком пространстве, что было между нами, и поднес фломастер ко рту, чтобы снять с него колпачок.
Зажав колпачок губами, я стал писать на ее коже, согревавшей мои пальцы, и сам себе удивился, когда понял, что ни разу не замечал, что от ее кожи исходит легкий сладковатый аромат. Сирень? Элена пахла летом, и я этого раньше не замечал, потому что мы никогда до этого не стояли так близко друг к другу.
Когда я поднял на нее глаза, то понял, что она смотрела не на то, что я писал на ее руке, а на меня. Я покраснел; возможно, потому, что в ее квартире было жарко, или потому, что я вторгся в ее личное пространство, или, возможно…
Я кашлянул. Отпустил ее руку и сделал шаг назад, закрыл фломастер и положил его на стол.
Не произнеся ни слова, я вышел из ее комнаты и направился ко входной двери. Она тоже молчала.
Элена шла за мной; все еще в недоумении, в замешательстве, сбитая с толку.
И вдруг зазвонил домофон.
– Это София, – пояснила она.
Ее голос звучал спокойно, гораздо спокойнее, чем тогда, когда она кричала и спрашивала, спятил ли я.
– А. – Я не знал, что сказать. – Могу…
Я уже хотел было сказать, что спрячусь, но вовремя остановился и не произнес вслух то, что в данной ситуации прозвучало бы странно и нелепо.
– Если хочешь, можешь остаться.
В течение одной секунды, двух, трех… мы оба не сказали ни слова, и воцарилась плотная и абсолютная тишина, наполненная электричеством.
– Хорошо, – согласился я.
Скорее всего, эта была самая странная беседа в моей жизни. Тем не менее свои функции она выполняла. Она была наполнена смыслом, чувством причастности к чему-то странному и идеально соответствующему ситуации.
Элена подошла к домофону, открыла дверь и осталась стоять у входа, напротив меня.
Я взглянул на ее руку, на исписанную кожу и вскинул брови.
Она все поняла без слов. Элена ушла и вернулась, надев олимпийку, которая должна была скрыть фразу, которую я написал на ее коже.
Возможно, увидев меня здесь, София удивилась бы гораздо больше Элены, если бы не ложь, сорвавшаяся с наших губ так естественно, так уверенно, что в итоге София не заметила ничего странного в том, что я, оказавшись неподалеку, решил зайти поздороваться.
– Я знала, что в конце концов вы подружитесь, – сказала София, садясь на диван напротив телевизора, ожидая нас.
– «Подружитесь» – это слишком сильное слово, – добавила с юмором Элена и, устраиваясь рядом со своей подругой, многозначительно посмотрела на меня.
Я положил руку на грудь, будто эти слова меня обидели, и сел рядом с ними.
– Поразила меня в самое сердце.
По правде говоря, ничего подобного не случилось, мы не подружились…
Мы просто друг друга провоцировали. Я доставал ее, а она доставала меня, и каждая фраза становилась вызовом и волнующим секретом. В какой-то момент эта холодная злость, которую испытывала по отношению ко мне Элена, превратилась во что-то более теплое, нечто… интересное и забавное.
