В 1922 году Наркомнац созвал конференцию народностей Тобольского Севера. Конференция избрала почетным председателем В. И. Ленина и послала в Наркомнац приветственную телеграмму:
«Созванная Наркомнацом конференция туземных народностей Тобольского Севера… под почетным председательством тов. Ленина первая в истории полярных народов, выявляя национальную волю, наметила пути широкого общественного творчества. Самоедская, зырянская, остяцкая, вогульская народности горячо приветствуют национальную политику Республики Советов»[10].
Как было не приветствовать политику партии коммунистов, если северяне на деле ощутили разительные перемены в своей жизни!
В течение 1921 года Сибнацотдел добился отпуска 425 пудов муки для товарообмена с коренными северянами. А это ведь в трудный год для всей России! Всего за 1920—1922 годы на Север Сибири для снабжения местного населения было завезено продовольственных товаров более чем на два миллиона рублей.
Для народов Севера были созданы специальные хлебозапасные магазины, которые сыграли решающую роль в борьбе с торговцами, наживавшимися на труде северян. Эти магазины снабжали охотников, рыбаков мукой, солью, сахаром, чаем, охотничьими припасами. В случае стихийных бедствий и неудачных промыслов продукты питания выдавались безвозмездно или в кредит.
— Революция! Что она дала малым народам? — продолжает отец. — Бедняки почувствовали, что пришла своя власть. Ханты и манси, как и другие народы Севера, освободились от налогов. Открылись магазины. В этих магазинах можно было взять хлеб, соль, чай и другие необходимые продукты.
«Новая власть дает деньги на хлеб, значит, она хорошая», — говорили у нас на Севере.
Купцов, перекупщиков пушнины изгнали. Пушнину и рыбу стали принимать в «Интеграл». Так чудно кооперация называлась. Вместо водки и бус, которыми раньше одаривали нас купцы, «Интеграл» снабжал боеприпасами, продуктами питания, одеждой. Цены на мех стали постоянными, твердыми. Не так, как в старину: сколько захотел купец — столько дал.
Цены на рыбу с начала тридцатых годов были увеличены в два раза по сравнению с первыми годами революции. Интерес к рыбной ловле появился. В меньшей степени стали зависеть от удачи на рыбалке и охоте. В плохой год, когда мало добудешь, комитет бедноты поможет, ссуду продуктами, оленями, деньгами выдаст…
Кулаки и шаманы не могли уже безнаказанно хозяйничать. Вместо родовых старшин и родовых начальников манси и ханты избирали родовые советы и все вопросы жизни и быта решали на родовых собраниях. Это была переходная форма к обычным советским органам власти. Не простым был путь народов Севера к новой жизни. Из родового строя наши малые народы должны были шагнуть прямо в социализм. Шутка ли!
Об этом мы много говорили, спорили на окружных курсах, куда меня направили, как молодого коммуниста. Политике тоже учился. Знаю. Изменялась жизнь в тайге — другими становились и люди. Хозяевами своей земли стали чувствовать себя.
И вот в 1930 году был организован Ханты-Мансийский национальный округ. Это большое, историческое событие: у нас появилась своя государственность.
Простые рыбаки и охотники видными политическими деятелями становились. А пробуждала к политической жизни наша партия. Русские люди, коммунисты месяцами кочевали по тайге и тундре, ездили от стойбища к стойбищу, от деревни к деревне. Беседовали с рыбаками, оленеводами, охотниками, разъясняли задачи Советской власти. Всюду колхозы стали создавать. И для меня наступило горячее время.
Избрали меня председателем колхоза. Мне не только подарили свободу, но и власть. Вот это было труднее. Что делать с этой властью? В руках ли держать ее, людям ли раздать или запрятать так, чтобы никто ее и не почувствовал?! Мало кто знал, как правильно держать власть. На всей земле никогда колхозов не было. И такую жизнь мы начинали первыми. И, бывало, мы ошибались.
Не знаю, как вы поступили бы на нашем месте. Но нам пришлось не сладко.
Было и такое.
Пришло указание: «Скот должен быть общим, колхозным. И невода, и лодки…» Так и сделали. Весь скот согнали в колхозное стадо. Даже собак всем велел я сдать. Начали уже было строить собачью ферму. Да бумага пришла. Никто в деревне еще не мог читать. Послали в район за учителем. Приехал русский учитель и сказал: «В бумаге написано: «Перегиб!» Спасибо учителю. Разъяснил нам не только это. Остался в нашей деревне. Сколотил из досок парты. Стал учить наших детей. Спасибо ему, русскому учителю! Это он тебя сделал думающим, большим человеком сделал…
Отец замолчал, а я вспоминаю моих школьных учителей. Они мне и моим сверстникам открывали глаза на мир, каждый день дарили новое чудо. И кем бы я был без них?!
Учитель на Севере — волшебник!
