Он родился с этими знаниями, умел распоряжаться ими. Для него не было тайн создания и существования мира, а я…
Я не та, что прежде. Внутри меня сконцентрированы такие силы, что границы их мне не ведомы, но я по-прежнему не знаю главное — кто я? Зачем здесь?
«… ты не Женя. И родилась ты не в Грязновке у пьяницы матери.»
А где? Моя память не пускает меня дальше той далёкой деревенской свадьбы, где держит меня крепкой рукой бабка Настасья, а мать непослушными губами лепечет: «Женя… дочка…».
У моих ног шевельнулась безобразная тварь, что вместе со мной покинула первобытный мир. При одном только взгляде на её выпученные глаза, все мои философские мысли, и далёкие воспоминания улетучились вмиг.
До чего же гнусная морда!
Я тяжело вздохнула и взяла тварь на руки. Она беззвучно открыла пасть, обнажая острые кривые клыки, густо посаженные в два ряда. Сил, чтобы укусить меня, у неё не осталось. Задняя лапа безжизненно болталась, переломанная в двух местах. Голая шкура, опалённая огнём, была покрыта кровоточащими ранами, но тварь упрямо боролась за свою жизнь. Что же, такое упорство заслуживает уважения.
Моя ладонь задержалась на сломанной лапе, и кончики моих пальцев закололо, зажгло горячо, сила древнего мира, перетекала в изуродованное тело животного. Тварь зашипела по-змеиному, и до обнажённой кожи моей руки дотронулся раздвоенный кончик языка. Благодарит?
Я удивилась. Вряд ли подобному существу присуще чувство благодарности, но тварь удивила меня ещё больше. Она вобрала изогнутые когти внутрь и издала горловое бульканье. Голос шёл изнутри, проникая в сознание, убаюкивая, заставляя забыться…
Я тряхнула головой: что за наваждение!
Тварь свернулась клубком на моих руках, хитро прищуривая выпуклые глаза. Она мягко тронула мою руку шелковистой лапой, и я доверилась ей, отдаваясь на волю сладкому забытью.
Глаза мои были закрыты, но картины, возникшие в сознании, были ярки и незабываемы.
…Старый каменный город раскинулся передо мной. Высокие стены, сложенные из бурого булыжника, устрашающе ощетинились металлическими пиками, ржавыми, но крепкими. Деревянные, тяжёлые ворота с тяжким скрипом отворились перед вереницей крестьянских телег, нагруженных сеном и крепко связанными мешками. Узкие улочки петляли меж таких же узких, вытянутых к небу домов и каждая их них вела к воротам, где на страже стояли сумрачные воины и бдительно смотрели на дорогу.
Над воротами возвышалось строение побольше и побогаче других, его отличительной особенностью была высокая башня с узкими окнами, в одном из которых я увидела силуэт человека.
«— Ивòна!»
Голос раздался так явно, что я вздрогнула и открыла глаза.
Тварь лежала на моих руках совершенно здоровая, только тёмные проплешины на её, почти лишённой шерсти, коже, напоминали о недавних ранах.
Веки твари моргнули, и в её глазах я увидела отражение каменной башни, но секунду спустя каменные зубцы затуманились и пропали, и теперь в выпуклых глазах твари я видела только отражение своего удивлённого лица.
— Эй, ты что? Ходячий телевизор? Показываешь миражи? Предсказываешь будущее?
Тварь фыркнула презрительно.
…Сквозь густую завесу зелёной листвы пробрался предрассветный лучик, робко пробивая влажную темноту. Рон заворочался, кутаясь в дорожный плащ, и улыбнулся своим счастливым снам, не открывая глаз.
Мне надо было идти.
Рон проснётся, увидит исчезновение пещеры. Он будет искать её и бранить себя, что провёл в ней так мало времени. Потом он смирится и вернётся к своим прежним планам: может, продолжит поиски великих знаний, а может, соберёт войско против Короля — покорителя степных племён. В любом случае мне не было места рядом с ним.
Улицы далёкого города, увиденного мною в странном забытьи, манили меня, а далёкий голос продолжал звучать, произнося услышанное имя на разные лады: «Ивòна! Иво-она… эй, Ивòна!!!»
Волосы мои зашевелились, тронутые лёгким ветерком и тяжёлая, выгоревшая на солнце прядь упала на лоб. Я больше не сопротивлялась далёкому зову.
Стараясь не причинять твари боли, я прижала её к груди и легко поднялась на ноги. Усталости я не чувствовала, предутренний полумрак мне не мешал и потому не видела смысла сидеть здесь больше. На секунду взгляд мой задержался на беззащитной фигуре Рона.
Прощай, потомок великих нỳрлингов. Отчего-то я чувствую себя виноватой перед тобой.
Рассвет застал нас (меня и зубастую гадину, что всю дорогу норовила прихватить меня клыками за руку) далеко за пределами Лисьей пади. Солнце палило так, что казалось, задалось целью изжарить всё живое, что населяло эту бескрайнюю степь. Бурые листья иссохшей травы скукожились и завяли, и её колкие стебельки царапали мои ноги через многочисленные дыры потрёпанной одежды.
Впервые, я обратила внимание на свой потасканный гардероб, когда мы с тварью уселись на привал в тени бурого камня — точной копии той скалы, под которой был захоронен старый Каат.
