– Ну что, бать? Распишем пулю – мизер без козырей?
– Давай.
– Отлично, давно не играл.
– Я тоже.
– На что играем?
– На сотку.
Отец, возбужденно улыбаясь, достает из кошелька стогривневую купюру и трясет ею перед носом Y.
– Что, бать, уже готовишься отдать? – тоже улыбается Y. Он энергично потирает руки, его глаза горят.
– Это мы еще посмотрим. Я тебя все же старше, сынок. На пятнадцать лет дольше… э-э… не играл.
Мы все смеемся. Понятно, что отец хотел похвастать, что играл, но затем запнулся – даже я не помню в детстве, чтобы он был игроком в преферанс.
Пока Y тасует колоду, отец подбрасывает дров в костер – скоро будет готов шашлык. Я сижу рядом на складном стульчике, нарезаю помидоры и лук на салат.
Мы на даче вместе с Y уже неделю – именно Y настоял на том, что мне нужен отпуск от моих писаний. Ведь я уже, дескать, становлюсь нелюдимой букой.
– Это нормально – на первых порах уходить в себя так глубоко, что перестаешь замечать все вокруг и счет времени тоже. Это писательская особенность. Но перерывы все равно необходимы! Слышишь? Жизненно необходимы! Тем более что работаешь ты уже который месяц без продыху. Так что собирайся, поехали.
Дача – это старый недостроенный дом на краю живописной деревни в пятидесяти километрах от города. Он утонул в таких же старых разросшихся кустах, высаженных еще, наверное, до нашествия татаро-монголов на Киев. Эта чаща, из которой выглядывает подгнившая и подлатанная крыша небольшого домика, раскинулась прямо на берегу живописнейшего озера, окруженного дубами и поросшего камышом, в котором все еще водятся карпы. Рыбачить можно прямо из окон домика, как и любоваться основанной известным казацким гетманом ослепительной четырехсотлетней деревенской церковью, выбеленной известью до рези в глазах и увенчанной небесными куполами. Особенно красиво здесь на рассвете и закате, когда все заливает мягкий свет и неспешный колокольный звон разносится по округе.
Участок этот сменил множество хозяев. Из тех, которых помню я, это бабушка Антона, которая умерла и оставила наследство своей дочери, матери Антона. Затем матери срочно понадобились деньги, и она выставила дом на продажу. За неделю торгов позвонил всего один покупатель, выразивший готовность немедленно купить дачу за запрашиваемую сумму и даже приплатить сверху двадцать процентов, – Антон. Вскоре, впрочем, Антон охладел к забытому богом домику, а я наоборот – влюбилась. Мы оформили с ним символическую сделку, детали которой в приличной книге разглашать неприлично, и дача перешла ко мне в официальное распоряжение.
Y всего этого пока не знает, но меня его энтузиазм радует: в озере он озорно плещется, церковь хозяйским глазом оценил, молоточком по стенам трухлявого домика постучал – проверил их крепость.
– Годится, – удовлетворенно хмыкнул он в заключение.
Отец приехал к нам вчера. Раньше они с Y знакомы не были, так что накануне я волновалась, как все сложится.
Но все как будто бы сложилось. Мои мужчины начали с решительного рукопожатия, а затем вдруг крепко обнялись, хотя до этого я не помню экспрессивных эмоций ни у отца, ни у Y. Отец не узнал «телевизионную» физию Y, они очень быстро перешли на ты и стали болтать, как старые приятели. В первый же вечер выяснилось, что у них есть «общие знакомые общих знакомых» и что даже лет пятнадцать назад и отец и Y огромной (но малознакомой между собой) компанией вместе рыбачили на Каневском водохранилище.
У меня отлегло от сердца.
– А тот Ерофеич, может, помнишь его?… Ну, усатый, крупный такой? Все-таки поехал на Камчатку, гад, ей-богу поехал!..
– Да ты что?… Крупным-то он был крупным, но здоровье-то его ведь, помню, хилое было. Сердечником был, жаловался. А тут – Камчатка, во дает!..
– И не говори. А вообще, как говорится, было бы желание. Бери прикуп.
– Это точно. Беру. Сноси.
Вечереет. Солнце катится к закату. Над углями, вопреки закону самосохранения, вьется целая туча мошкары – мошки то ли настоящие мазохисты-самоубийцы и ускоряют свой век, который и так уже неумолимо подходит к концу, то ли, обезумев от наглости, так охочи до подрумянивающегося мяса, что готовы ради него броситься на амбразуру кострища – опять-таки на верную смерть.
За шашлыком следит отец – он всегда считался в этом деле докой. Успевает переворачивать шампуры на другой бок, сбрызгивать вином для румяной корочки, отгонять мошек. Громко шутить и регулярно пополнять свой кошелек наличностью. Y проиграл ему уже четыре сотни.
Я лениво наблюдаю за ними, за догорающим небом, вдыхаю свежий запах реки и пряный – дыма, слушаю стройный хор цикад, чуть поодаль – жаб и неторопливые воспоминания отца и Y.
Я могу сидеть вот так хоть целую вечность!..
Время от времени флегматично клацаю на ноутбуке – мысли мои сейчас совершенно разрозненные, неохотные и небыстрые, как и этот вечер.
Если есть на свете счастье, то, наверное, вот оно.
