Наверное, я задремала, так как очнулась от криков:
– Нет уж, верни ту шестерку, верни, сволочь!.. Я ее бью восьмеркой – вот она, видишь?! – и все, прикуп мой!.. Шалопай, возвращай мою сотку!..
– А ты чего зеваешь, а?… Смотрел бы в оба, сейчас уже поздно!
– Нет, говорю, верни!.. Я с тобой честно играл. Честно!.. А ты… ты… Шулер проклятый, вот ты кто!.. За полчаса весь мой кошелек вытрясти – это ж надо, морда твоя загребущая, все мало ему! Когда угомонишься уже, а?… Нет, лопатой он все гребет и гребет и остановиться не может!..
Отец грязно выругался.
– Так вот, кто тянет ее в эту пропасть, – после небольшой паузы снова сотрясает воздух разъяренный голос отца. Мне показалось, что разговор об этом начался раньше. – Отвечай, мерзавец, – ты?!
– Нет, не я, – отбивается голос Y. Похоже, сейчас он даже не думает упоминать «серооких серн» и «плюгавых скакунов». – А ты сам! Сам ей не даешь кислорода!..
– Ишь ты, благодетель нашелся, поганит мне ребенка, тьфу!
– Да твоему ребенку, как ты говоришь, давно за тридцатник перевалило! Забыл, что ли?… Маразм старческий на носу, а он воспитывать вздумал.
Теперь уже Y грязно выругался и сплюнул. Я ничего подобного раньше от него не слышала.
– Что?! – отец в ответ взревел. Раньше, когда мама была жива, я никогда не слышала его таким. Никогда. Всех всегда затмевала она. А здесь отец разошелся не на шутку. – Это я-то маразматик?! Я? Да это ты… Ты… Ты… Э-ээх! Ты – пугало экранное, вот ты кто!.. Что, думаешь, я не знаю, кто ты такой, беллетрист ты хренов? Что рожа твоя с телевизоров не слазит – не знаю, думаешь?… Ой-ой-ой! Я вежливый, а не слепой!.. И она вслед за тобой работу бросила, от рук отбилась, памфлетист ты несчастный! Сколько раз я ей говорил, что это шатание по городу до добра не доведет – не дело это. Так нет же!.. Не слышит меня. Поэтому говорю тебе: не сметь! Не сметь!.. Не то…
Ступор с меня уже спал, и я почти вскакиваю со своего шезлонга, где до сих пор лежу, но какая-то сила – желание подслушать? нежелание вмешиваться в мужской разговор? – меня пригвоздила к нему вновь. Я лишь тихонько развернулась, чтоб лучше видеть обоих.
Отец и Y стоят друг напротив друга, руки сжаты в кулаки и спрятаны в карманы, подбородки опущены, стойки петушиные накануне боя.
Они то умолкают и меряют друг друга взглядом, то вновь начинают кричать.
Сейчас кричит Y:
– Конечно, ты ее нервируешь, старый осел, конечно, – именно ты! Не пробовал оставить ее в покое? Отпустить?… Нет, не приходило тебе это в голову?… А зря! Зря, зря, зря! Зря, потому что твоя дочь уже давно в детородном возрасте – слыхал про такой?… Скоро родит, и тогда начнется.
Отец перебивает:
– Ой, не от тебя ли родит, ты, родственник захудалый?! Что ты такое говоришь?! А ну выкладывай! От тебя, паршивец, родит, спрашиваю?…
– Да расслабься ты, бать, – уже спокойнее говорит Y. – Не от меня. – Меня на этих словах слегка передергивает. – Во всяком случае, я ничего об этом не знаю. Но она точно когда-нибудь родит! Она же женщина! Но я к чему? Как только это случится, она сразу же утонет в пеленках, кастрюльках, кашках-какашках, понимаешь ты это или нет?… Несколько первых лет ей точно будет не до самореализаций!.. Да и последующие годы, не исключено, тоже!..
– У тебя дети есть?… – подозрительно цедит отец. – Ты женат?
– Нет. И нет. Но я же не вчера родился! Не веришь мне, вспомни свою собственную шкуру, когда в доме ребенок маленький.
Я замечаю в отблесках догорающего костра, как отец поджимает губы. Он молчит, только медленно оседает на свой стул и вытягивает хрустящие ноги. Вслед за ним Y тоже садится на прежнее место, затем сразу же раздается хруст его шеи. Не встречая отпора, Y продолжает, невольно (или вольно??) нажимая на болевые точки отца:
– Вспомни, что жизнь-то в целом – это время, когда ты покинул отчий дом и пока свои дети не родились! А это от пяти лет до, не знаю, максимум пятнадцати. Всего пятнадцать лет из восьмидесяти ты принадлежишь себе, дерзаешь, хочешь. А потом – все. Все!.. Все!!! Согласен?…
Отец все так же молчит, только сопит громко.
– У нее этот срок уже, как ни крути, истекает. Пусть пробует! И в этом я ее – да и всех, кто мне интересен, – всегда буду поддерживать. Да, буду!
Громко вдохнув, Y продолжил:
– Она, кстати, как-то рассказывала, что у тебя тоже есть сожаления. Что хотел иного, геология тебе нравится, до сих пор Эльбрус будоражит, сопки Камчатки… Но время якобы упущено, во всяком случае, ты так считаешь. А когда оно, время, было – не мог, отказывался, откладывал, да так, что крепко тебя засосало, и все так и осталось розовыми мечтами. Не последнюю роль в этом сыграла и твоя супруга, ее мать, не разделяя твоих интересов. Верно говорит?… Так почему же тогда сейчас ты ведешь себя по отношению к ней, как твоя супруга – к тебе?! Давишь, не одобряешь, сопротивляешься?… Где логика? Всегда, если в голову что-то подобное стучится, вспоминай себя, свои сожаления. Она, кстати, это чувствует – твое неодобрение. Хорошо чувствует. И поверь мне, ей было бы легче, если бы ты проще к этому относился! Да, легче. И не только ей – всем.
