Я удивляюсь, как Y все подметил и как разложил это отцу по полкам. Да, сейчас отец действительно иногда напоминает мне мать.
Отец между тем взволнованно сплевывает и вдруг брякает невпопад:
– Так что, может, женишься на ней?
(Прибила бы его за это!..)
Y ответил не сразу. Я снова замерла.
– Не знаю, бать. Не обсуждали мы это. Но, бать, только давай без обид, ладно? Это не твое дело. Нет, серьезно – не твое. Это касается только нас с ней. Если надумаем, ты об этом узнаешь.
Я лежу и кусаю губы. И сама не знаю, что об этом думаю. У меня ощущение, словно я смотрю какой-то фильм. Но лучше бы я была отсюда далеко – мне страшно стыдно из-за отца.
– Да уж, хотелось бы… Пора ей уже. В девках засиделась. И в девках, и блажи в голове много… Совсем не так, как это должно быть у нормальных людей.
Я начинаю злиться и уже чувствую, как шезлонг мне колет бока. Отец – замолк бы лучше! – действительно вторгается в на свою территорию!..
Отец и Y на некоторое время замолкают. Затем старик снова переводит тему и говорит более спокойно. Мне же разговор решительно не нравится, я молю, чтоб он прекратился, черт возьми.
– Ладно… Ну а деньги? Как же? Говорит, что книги издать собирается, но это же затраты?… И еще неизвестно, что она там своей писаниной наработает. До этого, пока мозги ее на месте были и работали как следует, до тебя, значит, рассудительней она в этом была. Намного – намного! – рассудительней.
– Йо, ну и накручиваешь ты себя, бать, не разберу зачем, честное слово!.. – Y вдруг хихикает. Вслед за ним издает напряженный сдавленный смешок и отец. – Ты думаешь, она прозябает и голодает все это время? Ошибаешься. Или же ты думаешь, что я ее купил, что мозги затуманил, задурил голову? Снова ошибаешься. Серьезно, это не так. Для нее этот вопрос вообще, похоже, не стоит. Да она, кстати, даже мои подарки не всегда принимает, если хочешь знать, постоянно твердит, что работает с туристами и что ей на все хватает. Напоминаю, ребенку твоему тридцать лет и голова у нее на плечах – будь здоров!
– Да замолчи ты уже, сколько можно меня поучать – заткнись, говорю, молокосос!.. Все так складно он говорит, что просто боже мой!.. Как мальчонку поучает, тьфу! А будут свои дети, увидишь!..
– Ладно, прости, если что не так. Не со зла я. Короче, считаю, что пока есть время и возможность и она ищет, ей надо помочь – это моя святая обязанность. Если надоест или не понравится то, чем сейчас занимается, – передумает и займется чем-то другим, это ее святое право. Сожалеть о чем-то она не должна – последнее дело. А голова на плечах у нее есть – спасибо тебе и ее матери. – Я слышу, как отец вдруг довольно хмыкает. – И я, если что, рядом, упасть никогда не дам, если ты материальным озабочен. Вообще не вижу проблемы. Чего ты вообще взбеленился?…
И они затихают.
Я лежу в шезлонге с широко открытыми глазами, смотрю на звездное небо, но ничего не вижу. Мне стыдно и неловко, пелена застилает глаза. Что за черт?! Черт, черт, черт, черт!.. Зачем отец лезет не в свое дело?… Зачем все лезут туда, куда их не просят? Что за дурацкая привычка! Дурацкая и беспардонная. Как мне после всего этого смотреть в глаза Y? Особенно после «женишься на ней» (дремучее средневековье со стороны отца, ей-богу!) и воплей о детях. С Y теперь только и остается, что порвать – спасибо бате! Тьфу!
Почему отец никак не может понять обыкновенных и простых истин?… Почему не может оставить меня в покое, не лезть со своим уставом в мою жизнь, не быть слоном в посудной лавке моей души? Почему вдруг именно сейчас он решил меня воспитывать, хотя двадцать лет назад почти не проявлял никакого участия?… А если и проявлял, то, как раз наоборот, принимал мою сторону в спорах с матерью. Почему же сейчас он – не он, а, напротив, так похож на маму? Почему так изменился и предает меня? Отец действительно здорово изменился. Где тепло и понимание, пусть даже и бессловесные, которые были раньше?… Куда делось одобрительное: «Пробуй, доця, радость моя, все, что хочется, надо пробовать»?… Куда ушли пусть и нечастные, но искренние разговоры о жизни, желаниях, сбывшихся и несбывшихся?… Отец стал категоричен, несговорчив и глух, что ли. Однажды я даже подумала – поглупел, но все-таки вернее сказать «смотрит на все очень узко и однобоко»: заладил только о «несчастной писанине, которой не заработаешь» да собственно о деньгах – моих заработках. Еще о том, что я чем-то не тем занимаюсь, во всяком случае, не тем, чем нормальные люди в моем возрасте – у них уже давно свои семьи и дети.
Я знаю, что отец волнуется. Знаю. Чувствую. Только вот не вижу причин. Совершенно. Наоборот, мне в кои-то веки моя жизнь кажется гораздо приятнее и осмысленнее, чем была все десятилетия до этого!.. Гораздо приятнее и осмысленнее. Гораздо важнее всего того, чем я когда-либо занималась. Я, как в том любимом детском мультфильме о героях из Простоквашина, «можно сказать, только жить начинаю».
Но это сложно донести до отца; «твоя моя не понимай» – это еще цветочки.
