– Да так, ничего особенного, доця… Как все молодые. Спорта больше хотел, но не сложилось с тренировками, ты же знаешь, тяжелая атлетика мне противопоказана – травмы, здоровье. Да и денег спорт не приносил, пока я им занимался. Активнее хотел жить – больше друзей, больше походов в горы – в Крым, на Кавказ, вот Эльбрус покорить хотел. Песни под гитару, высота гор, горизонты птиц… Знаешь, у вас сейчас границы открыты, перед вами – мир, езди, куда хочешь, смотри, что хочешь, знакомься, выбирай… А в мои молодые годы мир для нас был закрыт. Но мы много ездили по Союзу – Карелия, Урал, Сибирь, Камчатка… Геологический институт я почему оканчивал? И почему у нас в доме камней всегда было много?… Нравилось мне это, мое это было – горы, вершины, просторы… Горная порода, минералы – они же, прости старика за пафос, осколки сотворения мира, Ланочка. Столько поведать могут! Рождались из великого хаоса, вселенского взрыва, первоначального Ничто. Хотелось мне их, желал прикоснуться к этому всему, но не сложилось… Профессия моя не востребована оказалась, особенно когда Союз разваливаться начал – геологи не нужны стране стали. А потом – Урал и Камчатка далеко и не по карману стали. Ты – маленькая. В стране дефициты… Помнишь такое слово?
Я молча кивнула, хоть и поймала себя на мысли, что отец этого не видит.
– Дефициты, очереди… А потом все и вовсе развалилось. Как мог крутился – зарабатывал руками, хватался за все, за что платили, может, помнишь?… А сейчас оглядываюсь назад, и горечь охватывает: где же жизнь моя? Как прошла, куда подевалась? На что я ее истратил? Помню, в студенчестве – замах был на рубль, думал: э-эх, сколько всего впереди!.. Горы сворочу! Ан нет… Замах-то на рубль, а результат мой жизненный на копейку оказался… А ты говоришь – тот ли я человек, так ли себя ощущаю, как хотел бы…
Отец снова помолчал, а затем тяжело вздохнул и добавил:
– Не знаю…
Отец говорил со мной вот так очень редко. Чаще, сколько я его помню, был замкнут, все носил в себе. Оттого и слова его резали сейчас мое сердце пополам – и откровенность обезоруживала, и жаль его было до слез.
– Но ведь кое-что и сейчас еще не поздно сделать, пап, – говорю я, громко всхлипывая в трубку. – Не поздно – это точно. Воплотить то, что еще можешь, из своей непрожитой жизни…
– Не знаю… Что, например?
– А чего бы тебе самому хотелось?
– Да я уже даже и не знаю, чего бы мне хотелось… Проблема-то моя в том, доця, что растаяли мои желания, измельчали, рассеялись… Не знаю, чего себе желать, не знаю… И только горечь – сколько времени упустил.
– А если помечтать? Представь: у тебя нет никаких барьеров, нет никаких границ, ты свободен от ограничений, чужих мнений, запретов мамы… Свободен и в деньгах, и в выборе – чем бы занялся?
– Ну, помечтать разве что… Наверное, все же в горы сходил бы. Компанию таких же друзей-стариков, как я, кто еще жив, собрал бы – и в горы. На Эльбрус. Не на пять тысяч метров, так хоть до середины поднялся бы. Сколько здоровья хватило – поднимался бы. А затем…
Отец вновь замолчал. На том конце провода послышалась возня. Мне показалось, что отец прикрывает трубку рукой, чтобы высморкаться.
– Прости, – сказал он наконец.
– Все в порядке. Ты говорил об Эльбрусе, а потом еще что-то хотел сказать.
– Да… А затем, напоследок, рванул бы все же на сопки посмотреть. На вулканы действующие. На природу – девственную и суровую. Вдохнуть морозного воздуха, восхититься гейзерами, посмотреть на вершины, хребты, долины… Ощутить всю мощь Земли… На Камчатку, Ланочка… Хоть бы одним глазком. Знаю о ней много, но никогда не видел…
Пока отец говорил, скупо, по-своему, но очень красочно рисуя образы, которые хотел бы увидеть, я села за стол и стала водить ручкой по бумаге. Ручка бегала сама, чертя какие-то символы, на которые я не обращала ни малейшего внимания; что-то очерчивала по нескольку раз, что-то зачеркивала, что-то подрисовывала. Когда отец замолчал, я неожиданно прочла свои слова, написанные под сопками: «Отец. Эльбрус. Камчатка. Помочь». После слова «помочь» стояло шесть жирно наведенных восклицательных знаков.
Снова помолчав почти с минуту, отец сменил тему и опять спросил об Антоне. Я рассказала, что наш с ним разрыв случился по похожей причине: Антон хотел вытащить меня из Не Моей Рутины, но, пожалуй, слишком давил на меня. Пока я колебалась и сопротивлялась, он устал ждать и… Но глобально Антон все же был прав: я и сама чувствую, что запуталась и мне нужно пересмотреть свою жизнь, свои приоритеты. Я говорила отцу, что очень устала жить так, как жила до сих пор, но агентство пока использую для того, чтобы поднакопить денег. Ведь в начале следующего года хочу из него уйти и попробовать жить так, как хочется, – быть свободней. А еще писать книги. И издавать их, если повезет.
– Это очень большой риск, доця, – бросать все и резко менять свою жизнь. Это может быть больно… Некомфортно… Тяжело. Даже шок. Особенно поначалу.
– Но, пап, ведь только что ты мне говорил, что жалеешь, что сам так не поступил.
