Мы продержались два месяца, а затем я написала заявление об увольнении – уже тогда мне было совершенно не интересно тратить свои силы на бессмысленную борьбу и что-то доказывать. Антон успокаивал, что все будет хорошо, но (интересно же память преподносит факты! – когда спали розовые очки) никак не защитил нас. Вернее, говорил, что со временем все утихомирятся, надо переждать. Я тогда не спорила, а сейчас понимаю: тогда он словно самоустранился от конфликта, бросив меня на амбразуру. Ведь насмешки терпела только я, он продолжал общаться с сотрудниками, как ни в чем ни бывало, – его иммунитетом стала начальственная власть. И некий ореол «любящего заботливого отца» для своей команды. Теперь я говорю себе: а ведь мог же. Мог не так демонстративно оказывать мне знаки внимания, предложить вместе подумать, как выйти из ситуации, просто хотя бы поинтересоваться, что я чувствую. Мог бы даже, если бы захотел, эту самую пресловутую начальственную власть употребить и открыто обратиться к сотрудникам с предложением обсудить конфликт открыто.
Не сделал. Делал вид, что ничего не происходит. Вел себя, подозреваю, как обычно, а от рассказов об открытых выпадах в мой адрес отмахивался.
– Да брось ты, они не так плохи. Я знаю своих сотрудников сто лет. Классные ребята.
Я не поняла тогда, что это было плохо по отношению ко мне.
Как и, ослепленная Антоном, не придала значения тому, что после ухода мой телефон почти неделю молчал – Антон не позвонил и не спросил, как я, что чувствую, чем занимаюсь, что думаю делать дальше. Этого не было. Вообще, по сути, ничего не последовало. Я отмахивалась от мысли, что, если бы парень был искренне заинтересован во мне, уже бы много раз как минимум позвонил, а то и заехал. На шестой день молчания (как сейчас помню, это был субботний вечер) я наконец позвонила ему сама (тот самый смелый шаг, как я тогда думала). Не помню уже, как он оправдывался или не оправдывался, что вообще говорил, – отчего-то этот момент совершенно стерся в памяти. Помню только одно: я призналась ему в своих чувствах.
А сейчас я ужасаюсь: так повеситься парню на шею самой!..
Вскоре, впрочем, мы с ним съехались: Антон перевез некоторые свои вещи ко мне, а я нашла то самое агентство Виктора и Дарьи.
Помню, как впоследствии я несколько лет гордилась своим первым шагом к совместной жизни с Антоном. Думала: какая я смелая. Если бы этого не сделала, упустила бы ТАКОГО ЧЕЛОВЕКА.
И вот ирония жизни: спустя три с половиной года я уже так совершенно не думаю.
– Так что же ты все-таки ответила Роману?
– Что это с-совершенно невозможно. Что я ценю его как заботливого… – тут Кира невольно остановилась, по-видимому, подыскивая правильное слово, – опекуна моего ребенка, но отношения между нами – это аб-бсолютный нонсенс.
Мы помолчали.
– Гляди, – прерывает вдруг паузу Кира. – Вон, на углу, – и показывает глазами.
Там, за длинным угловым деревянным столом в полумраке сидит актриса театра, которую мы только что видели в спектакле. На изящной головке – меховая шапка-ушанка «а ля-рюс медведь», толстая дутая темно-серая куртка, которая выглядит как рыбацкая телогрейка, такие же толстые брюки цвета хаки, заметно утолщающие актрису. И огромные лыжные ботинки, отчего ее ножка, которая еще час назад носила на подмостках нежные туфли-лодочки, выглядит огромными буйволиными копытами. Несмотря на внешнюю схожесть со снежным человеком, на актрисе все еще театральный грим, и осанку девушка все так же прекрасно держит, отчего королевские черты невероятно контрастируют с грубой одеждой и привлекают к себе внимание почти всех посетителей в зале. На столе перед актрисой стоят бокал пива и чашка чая. Она по очереди отхлебывает то одно, то другое и болтает по телефону.
От увиденного у нас с Кирой отнимается дар речи, у других посетителей, вероятно, тоже, потому что вскоре становятся слышны лишь фоновая музыка кафе и ее серебристый смех – блондинка поглощена разговором и не замечает никого вокруг.
– Воркует с любимым, – замечает Кира с грустным сарказмом в голосе и вопросительно смотрит на меня: – Ну что, закругляемся? Завтра мне надо пораньше быть в офисе.
Марк Цукерберг создал свой Фейсбук специально для того, чтобы я лопнула от зеленой зависти.
Открываю сегодня утром свою страницу и столбенею, читая: «Миша Безбородько сменил свой статус и фото». Этот самый Миша, мой ассистент (!) из агентства, вечно расхлябанный, неаккуратный, непунктуальный оболтус, полный дурацких, почти нереализуемых, идей, который умудрялся проколоться практически на каждой нашей с ним пресс-конференции, – теперь пиар-директор того самого винного бренда, из-за которого меня в свое время оплевали в Минкульте!
Я скриплю зубами, еле сдерживая ярость, – каков нахал! Не успело молоко на пиар-губах обсохнуть, а он уже директор. Это ж надо – такое невиданное безобразие. Я бегу на кухню, включаю чайник, наспех заливаю кипятком наспех же смолотый кофе и возвращаюсь к компьютеру.
