В прошлом мы с Аллочкой много тусили на вечеринках со знаменитостями, затем она одной из первых добавилась ко мне в друзья на Фейсбуке и, вероятно, из-за этого наделила себя особым статусом коллеги-приятельницы. В принципе, в мире пиара такой статус всегда полезен – есть иллюзия, что так легче договариваться с журналистами о нужной публикации. И этот же мнимый статус иногда позволял Аллочке общаться со мной высокомерно-фамильярно.
– Привет, солнышко, – голос как раз такой – высокомерно-карамельный.
– Привет.
– Чего грустишь?
– Думаю.
– Бросай это гиблое дело – думать. Сегодня такой день, что надо пить вино, целоваться и заниматься сексом. Где любимый?
Я неопределенно пожимаю плечами.
– Ладно, не дрейфь, найду тебе кого-нибудь. Ты вот лучше скажи мне: на завтрашней конференции из твоих спикеров самый важный босс будет?
– Не знаю…
Я физически ощутила, как Аллочка удивилась, хотя та в ответ не проронила ни слова.
– Я больше не работаю в компании. Я присылала тебе об этом письмо на имейл.
– Да?… Что я пропустила, Ланусик, дорогая? Признавайся, какой гигант рынка тебя сманил? – карамельный голос замер в предвкушении свежих сплетен. Миндалевидные глаза сузились и впились в меня, рука, фривольно наматывавшая до этого прядь бесконечных волос вокруг пальца, застыла.
Я молчу. Что сказать этой развязной девице? «У меня есть мечта…»? Это прозвучит пошло. Особенно если скажу это Аллочке. Тем более что уже точно не знаю, есть ли у меня эта самая мечта или я ее придумала, чтобы было не так скучно жить.
– Чего молчишь? Признавайся, куда ушла – я ж не отстану от тебя. Мне свои люди везде нужны, – карамельный голос звучит вкрадчиво. Но вкрадчивость обманчива: Алла известна тем, что способна выпытать любую информацию у кого угодно, как бы собеседник ни увиливал. Для этого в ход идет почти все.
– Никуда, – наконец выдавливаю я.
– Не поняла, – журналистка, похоже, растерялась. Отодвинула стул и без приглашения уселась за мой столик. Внимательно смотрит на меня. – Как это?…
– Я никуда не ушла, Алла. Ни в какую компанию. Это – творческий отпуск.
– Ты уверена?… Черт, а с кем же мне теперь работать? Ты была самой адекватной и профессиональной в вашем агентстве. Единственный человек, с которым можно было общаться…
Грубая лесть. Меня в агентстве нет уже полтора месяца, и если бы не эта случайная встреча в кафе, она бы до сих пор никак не отреагировала.
Между тем Алла не чувствует, как нажимает на все мои болевые точки сразу. Чуткость никогда не была ее сильной стороной – ее собственные интересы в нашем сотрудничестве всегда были превыше всего. Но сейчас ее первая фраза «с кем же теперь работать» мне отчего-то резанула ухо. И льстивое «самая профессиональная и адекватная» – запоздалый комплимент, чего уж там. Во время работы в офисе я в свой адрес почти всегда слышала упреки – то не успела, это не сделала, се не смогла. Но, Господи боже мой, почему самое обидное для меня сейчас – слышать от Аллочки слово «была»?!
Ненавидя себя за откровенность, я говорю о том, что, когда работаю, как загнанная лошадь, времени ни на что не остается. Говорю, что жизнь проходит мимо, как бы «понарошку» и очень стремительно – я даже не успеваю наблюдать ее со стороны, не говоря уже о том, чтобы проживать самой, как ни странно или банально это звучит. «Разве это жизнь?… Где она?… Почему я ее не ощущаю? – говорю я сбивчиво и – сама слышу – неубедительно. – А ведь так хочется большего…»
Пока я все это рожаю, Алла раскачивается на стуле, глаза прищурены. Она отталкивается потихоньку от столика назад и, по-видимому, балансирует на одной паре ножек. А потом вдруг неловко взмахивает руками, как будто хочет уцепиться за воздух, тянет за собой стол, и еще через секунду я вижу взлетевшие в воздух копытца и мой компьютер, который вместе со столом враз отъезжает от меня на полметра.
О-оппля: ба-бах!..
Алла лежит под столом, ее пятую точку прикрывает не выдержавший раскачиваний стул. Через секунду она издает какой-то булькающий звук. Затем что-то еще падает – доносится глухой стук. Потом снизу выныривает рука, инстинктивно хватает со стола свой айфон и исчезает. Я, слегка оторопев, приподнимаюсь и заглядываю вниз: огромная сумка, айфон, Алла. Ее взгляд обращен куда-то внутрь. Потом она поднимает глаза на меня, плаксиво, но широко улыбается и хлюпает носом. Затем начинает хохотать, но не встает и активно машет мне рукой, чтобы я вернулась на место: она, мол, сама.
– Знаешь, Лан, я так хорошо понимаю, о чем ты… – неожиданно говорит она совершенно серьезным тоном, все еще сидя под столом. Раньше мы такие темы с высокомерной журналисткой никогда не затрагивали.
– Правда?… – мы так и разговариваем: Алла под столом, я тут же, с другой стороны стола на стуле.
