– Да. Я ведь чего сейчас тоже дома сижу?… Делаю вид, что заболела. А на самом деле я – сачок. Сбежала из офиса домой, чтобы немного уменьшить нагрузку. У меня в работе три больших материала для «Форбс» и еще два – для других еженедельников. В кризис, когда начались сокращения и газеты с журналами закрываются, нелегко удержаться на плаву, знаешь ли…
Алла наконец поднимается и комично отряхивается. Снова садится за стол, без спросу берет мою чашку кофе и жадно отхлебывает.
– Надо постоянно доказывать, что ты лучшая, чего-то стоишь. Но в моей жизни из-за этого такой круговорот – ужас. Не успеваю закончить один материал, на подходе другой, и по третьему сроки уже горят… А мне на себя в зеркало противно смотреть – стыдно признаться, я уже несколько дней не могу толком ни поесть (все на бутербродах), ни душ принять – прости за подробность. Просто некогда. И самое отвратительное то, что не знаю, когда это закончится. Все это уже по-настоящему достало. Иногда даже думаю: уволюсь к черту, честное слово. Хоть передохну немного. Займусь тем, чем давно хочу…
Неожиданно. Такого об Аллочке я бы никогда не подумала. Она всегда мне казалась вальяжно-расслабленной, довольной жизнью и особенно собой, любящей эпатаж и внимание к своей персоне, ухоженной, немного даже гламурной, всегда чуть фальшиво улыбающейся самоуверенной зубастой сукой. Во всяком случае, на людях – на вечеринках, презентациях, интервью, в чатах и по телефону– она играет именно такую роль.
Роль!..
Вот именно – роль.
Я, кстати, тоже играла. Такой себе популярный стандарт: я улыбаюсь, всегда готова быть другой в чьих-то глазах (лучшей, чем есть на самом деле? самоувереннее, чем на самом деле? наглее или «умнее», чем на самом деле?). И всегда слежу за производимым впечатлением: ну как там? как они меня воспринимают?…
К слову, хотя еще совсем недавно меня эта игра раздражала, в последние недели старая роль мне показалась вовсе неплохой. Без нее, роли, когда маски сняты и все обнажено, все как-то сразу становится тревожным…
Я говорю Алле, как умудренная опытом тетка, как бы мог сказать мне мой отец:
– Не спеши рубить с плеча и увольняться. Может, просто пересмотри нагрузку, отсей лишние еженедельники, выйди из роли лучшей девочки в своей песочнице – пардон, журналистки в редакции – и посмотри, что получится?
– Да-да, знаю… Знаю. Штука в том, что надоело все – притворство, фальшь. Ненастоящесть какая-то. Хочу другого. Есть мечта…
Стоп!.. Дальше слушать опасно – я на своей шкуре точно знаю, куда заводит «у меня есть мечта». Это одна из самых коварных фраз в мозгу человека.
Нас прерывает официант – он только сейчас поспешил к Алле, спросить, в порядке ли она, нужна ли ей помощь и не принести ли нам чего-нибудь. Мы отказываемся. Когда он уходит, я решаю перевести разговор на другую тему.
– Как твоя дочурка? Что-то давно я вас не видела вместе.
Алла иногда брала с собой на презентации трехлетнюю дочь. «Не с кем оставить. Да и растет мне новая смена», – то ли в шутку, то ли всерьез говорила она.
Журналистка склонилась над моей чашкой кофе, поколотила его ложечкой и произнесла:
– Да… Есть нюансы.
– Няню все-таки подыскала?
Алла молчит, колотит ложкой оставшуюся в чашке кофейную гущу.
– Или к маме отправила?
Алла отводит глаза и мычит что-то неопределенное насчет все тех же нюансов.
– А как же «молодая смена»? – шучу я.
– Она умерла.
– Не поняла… Что, дочь не хочет идти по стопам матери?
– Лиза умерла. Летом. Лейкемия.
Эта фраза, сказанная тихим голосом, взорвала пространство. Разлетелись на куски мои неумные шутки, кофе стал безвкусным, кафе – неуютным. Все резко стало нелепым.
Алла сгорбилась. Ее фигурка сжалась на стуле, и она стала похожа на маленького затравленного галчонка. На густо накрашенных ресницах заблестели слезы, и одна капля прочертила на щеке черную стежку.
Воздух стал тяжелым.
Почти три десятка лет назад рак забрал у нее отца. Алла родилась в Припяти, в 1986-м их с матерью привезли в Киев, а отец остался тушить пожар на Чернобыльской станции. Он «сгорел» за четыре года, и врачи даже не скрывали – последствия облучения большой дозой радиации. После смерти отца доктора что-то говорили им с матерью о возможной онкологии – эвакуированные и их потомки в зоне повышенного риска. Мы не были по-настоящему близки с Аллой, но я знала: Алла боится онкологии до паники, до фобии.
– Сначала папа, теперь Лиза… – словно прочитав мои мысли, произносит Алла, всхлипывает и размазывает тушь. Она сморкается в салфетку и швыряет ее на поднос. Потом долго не отнимает носовой платок от лица.
– Боже, какой ужас… А как…
Порывистым красноречивым движением руки Алла прерывает меня, выставляя вперед ладонь – не надо расспросов. Мои слова так и повисают в воздухе.
Мы молчим довольно долго. Наконец Алла стала успокаиваться. Я решила переменить тему.
– Ты что-то говорила… Чего-то хочешь… Важного.
