Мне было лет тринадцать-четырнадцать, и был я тогда изрядным тютей и вахлаком, на улице стоял конец 60-х и ни о каком, конечно, половом воспитании не могло быть и речи. По детским рукам во дворах ходили какие-то ужасающие черно-белые порнографические открытки, за великое благо почитались военных времен немецкие трофейные порножурналы. А меня во дворе и на Чистаках страшно уважали за то, что когда Димкиных родителей не было дома, то мы с Димкой отмычкой открывали сейф его отца и рассматривали подборку журналов «Плейбой». Так как Димка учился в английской спецшколе в Сивцевом вражке и там же и жил у своей бабушки, матери его мамы, а у нас появлялся на выходные, да мать его и не очень пускала в наш двор и на Чистаки, то я мог смело и во всех прикрасах рассказывать сюжеты увиденных в «Плейбое» картинок. Я думаю, молодой читатель уже понял, к чему я клоню, да-да, в юности моей и молодости в стране не было не только хоккейного снаряжения или джинсовой одежды. «Камасутра» считалась порнографической литературой, и за это дело можно было на пару лет загреметь в лагерь.
Я не могу ответить на вопрос, начала ли наша Ленка взрослую жизнь уже в школьные годы. Возможно, что и нет. Может быть, она умела владеть собой и своими эмоциями и знала ту грань, за которую лучше не переходить, а может быть, и не знала. Не это важно. Была наша Ленка вне всякого сомнения секс-символом всей нашей 310 школы, Чистопрудного бульвара и переулков, которые длинной вереницей бульвар наш окаймляли, а также окрестных дворов и акватории Дворца пионеров имени Надежды Константиновны. Знакомство с Ленкой и сидение с ней за одной партой были одновременно и почётны, и опасны, потому что немало всякой Чистопрудной шпаны на ней в той или иной степени было зациклено и считало своим долгом демонстрировать ей свою любовь и привязанность. Так что ссориться с Ленкой было опасно. Полслова – и слетелись бы сотни соколов заклевать одного вороненка.
Мы с ней дружили, но как-то очень ровно. Она, конечно, была ко мне совершенно равнодушна, потому что я был слишком мальчишка для её рано определившейся женской полноценности. Может, она и не спала еще ни с кем, но за талию во время танца её надо было брать твердой и властной рукой и в глазах должен был быть спокойный и уверенный интерес, а не страх и непонимание последовательности действий. Этого и замухрышки-то не прощают, а Ленка не была замухрышкой. Она была настоящей восточной еврейской красавицей. И никуда эту свою абсолютно созревшую красоту Ленка наша прятать не собиралась. Она всегда была изумительно красиво, ярко и совершенно свободно одета. Она была отвязана, как сказали бы теперь, и это в сочетании с её красотой, полными и значительными формами груди и бедер при удивительной её и несколько неожиданно легкой и быстрой походке создавало такой компот, что у любого мужчины, если он был мужчина, просто захватывало дух. Я помню эти жадные взгляды в школе (не только детей, но и учителей и родителей) и на улице, это выраженное желание на мужских лицах и неприкрытая радость и наслаждение успехом у мужчин на лице у Ленки.
Но главное, самое ценное и основное её качество – она была совершенно естественна. Никакого дешёвого кокетства, никаких специальных поз, даже когда у неё расстегивалась пряжка на поясе, который держал чулки, уж во всяком случае при мне она так свободно и неприхотливо задирала юбку и застегивала пряжку, что я не успевал смутиться, но зато получал ровно столько её голой ноги, бедра, куска трусов, пояса и чулок, что мне этого вполне было достаточно на несколько ночей предсонных размышлений о том, как, вероятно, здорово было бы оказаться совершенно голым с Ленкой где-то в укромном месте и, возможно, зачитанная до дыр «Камасутра» окажется совсем не таким уж плохим руководством к действию.
Это случилось, кажется, в восьмом классе. Я очень тяжело переболел корью, заразившись ею в хоккейной школе. После меня потом еще подкласса заболели. Недели две мне было совсем плохо, потом вдруг наступило улучшение, и бабушка разрешила мне выйти на улицу Я осунулся, очень похудел, не было аппетита, под глазами залегли темные круги. На мне болталась куртка, и походка стала какая-то не очень твердая. Мой обычный дурацкий оптимизм в сочетании с готовностью ёрничать и издеваться над всем белым светом куда-то делся. И я шёл совершенно один, впервые поняв, что в болезнях и оре мы всегда одиноки. Солнце светило, я щурился, повернул в Харитоньевский, еще были учебные часы. Нет, я не собирался в школу, да и зачем, я болею. Но вдруг мне почему-то захотелось подойти к Ленкиному дому. Я почти уже миновал швейцарское посольство, и тут меня окликнул сзади знакомый голос: «Ты же болеешь, я несколько раз приходила к тебе домой, но меня твоя бабушка даже в квартиру к вам не пустила. Сказала, что я могу заразиться. Подумаешь! А я хотела с тобой посидеть. Мне сказали, что ты лежишь, что у тебя опущены шторы и тебе не разрешают смотреть ТВ и читать. Как же ты без своего любимого хоккея?»
