Бедный наш Андрюха после года с лишним службы, безбабья, постной жратвы и прочих радостей жизни после третьей рюмки закемарил. А у нас начался бурный словесный понос втроем, потому что выяснилось, что Ленка про нас с Сусаком изрядно осведомлена от бывших одноклассниц – Катьки и Юльки Дыховой, а вот мы не знаем о ней ничего. Ленка в красках рассказала нам о том, что никак не может поступить в Строгановку, потому что сумасшедший конкурс, но всё равно она поступит рано или поздно. И поступила, через пару лет. Потом пришел дядя Лёня, который всех узнал, всех вспомнил, и мы просидели всю ночь. Под утро растолкали Андрюшку, которому надо было домой и потом на поезд. Сусак поехал с ним, а я остался. Ленка попросила меня, если есть время, помочь ей, она укладывалась ехать на дачу на Николину гору. У неё был свой старенький «Москвичонок», который тем не менее как-то ездил, но, конечно, всем было спокойнее, что я поеду с ней. По дороге выяснилось, что никакого Лаврентьева никогда она не любила и не любит и не собирается никого ждать.
На Николиной горе я попал в объятия Ленкиной мамы, которая всегда ко мне очень хорошо и тепло относилась. Мы с Ленкой пошли купаться на дипломатический пляж. Ленка вошла в воду в своей размахайке, а вышла, держа её в руках. Что-то зафыркала какая-то тетка, но Ленка её быстро усмирила, посоветовав от зависти не изойти желочью. Хорошо было всё. Но не было чувств. У неё был любимый, я встречался с девушкой. Оба мы не испытали жгучей потребности к сближению, а может быть, не нагулялись еще, не знаю. Интерес не перешёл в устойчивую связь.
Прошло время. Мы перестали видеться. Ленка уже была увековечена. В знаменитых «Семнадцати мгновениях» с Тихоновым есть момент, когда полковник Исаев сидит в кафе. Кажется, тогда, когда его вниманием пытается овладеть пьяная математичка. Там в кадре Ленка, спиной, вполоборота. Волосы зачесаны наверх, завиток и её восхитительный затылок, шея, спина, платье открытое.
И последний раз я видел Ленку много лет назад, в театре. Я был с Таней Градовой, маленькой, аккуратненькой, пластичной, тихой и очень энергичной. Во время спектакля вдруг понял, что не смотрю на сцену, что передо мной сидит женщина, спину которой, шею, затылок я знаю как самого себя. Ленка, Боже мой, конечно, Ленка, но какая-то другая, как будто без стержня внутри. В антракте я оставил Таню в зале под предлогом срочной надобности и побежал в курилку. Нет. Вышел на улицу. Нет. Фойе. Ленка под руку с очень неприятного вида простецким человеком, существенно старше нас. Она меня увидела, узнала и показала глазами, чтобы не подходил. Я ушел в зал. Сел рядом с Таней и предложил ей пересесть, потому что есть места ближе, и я уже договорился с билетершей.
Через пару недель звонит Пимен. «Ты Ленку в театре видел?» «Видел, а что такое?» «А ничего, молодец, что не подошел. Там такое чмо муж, он её чуть ли не бьёт». Я поразился: «Миш, ты в своём уме? Ленку нашу кто-то бьёт?» «Слышь, Кабан (это моя хоккейная кличка, за габариты и свирепость), про тебя Зяма правильно говорит, что ты сдохнешь наивным придурком. Ты что, не понимаешь, что она любит его, как никогда никого в жизни не любила. С бабами такое бывает и тогда с ними можно делать всё что угодно!» «В книжках читал, в кино видел, в жизни никогда», – отвечаю я Пимену слегка разочарованно. «Ясно, Кабан, а ты давно «Двенадцать стульев» перечитывал? А то, если что не так, обратись в лигу сексуальных реформ, и там тебе объяснят, почему наша Ленка влюбилась в своего Хропа деревенского, а не в тебя, Ален Делон ты наш Чистопрудный. Между прочим, Катька мне сказала, что Ленка тебе минимум дважды предлагала перейти с ней к более близким отношениям, а ты, придурок, каждый раз чего-то выкаблучивал там. Ну, довыкаблучивался, у неё муж и ребенок. Можешь спокойно спать один».
Прошло много лет. Каждые пять лет ребята собираются и празднуют окончание школы. Я ни разу не был. Сначала долго не жил в Москве, потом не хотелось. Последний раз я не поехал, потому что нездоровилось. И мама себя неважно чувствовала. И вдруг звонит Мишка: «Кабан, с тобой хочет Леша поговорить». Поговорили, потом еще с кем-то, не помню. Потом кто-то из ребят сказал мне, что Зямы больше нет, и я не смог говорить дальше, слезами перебило дыхание, а плакать публично я не научился. И я положил трубку. А вечером, почти ночью зазвонил мобильный. «Это я», – что-то знакомое, неуловимое мелькнуло в интонации. «Ну – ну, ты не узнаешь мой голос? Кстати, а твой не изменился совсем. Звенишь как в юности». «Боже мой, Ленка, Ленка», – я почти закричал. «Ну что ты орешь-то так. Внука мне разбудишь. Я дважды мать от разных мужей, однажды бабка уже. Слушай, я хожу с короткой стрижкой, и говорят, очень еще недурно выгляжу. Ты бы приехал в гости. А что ты не был сегодня, мама нездорова? А моей уже давно нет. А папа, ты знаешь, папа жив, работает, и у него опять молодая натурщица, какой молодец, а!»
