«Когда видишь летящий аэроплан, управление им кажется очень простым, если совершенно не знаком с авиацией: я был о ней достаточно осведомлен, чтобы сознавать, насколько трудно это дело.
Я знал, как нормально создаются авиаторы во Франции — путем постепенного обучения под руководством опытных пилотов, причем сперва просто приобретают привычку к аэроплану, затем ездят на нем как на автомобиле, потом пробуют небольшие, низкие полеты по прямой; и наконец виражи — все это под контролем, на больших ровных полях, со всех сторон открытых.
Поле, на котором я готовился совершить полет, во всех отношениях изобиловало опасными свойствами: насыпи, бугры, столбы, канавы, здания и заборы со всех сторон. Здесь нельзя было попробовать полететь — нужно было сразу начать летать, притом искусно, умело, высоко — выше препятствий.
Прибавьте, что я не имел и не мог получить никаких указаний от уже летавших лиц, что я не проходил никакой предварительной подготовки и до того ни разу не садился ни на какой аэроплан, кроме тех, которые строил сам и которые не могли оторваться от земли ввиду технических пробелов. Учтите еще мое психологическое состояние, и станет ясно, что мне предстояло одно из двух: либо создать неслыханный в истории авиации факт — как человек, располагавший лишь правильностью, точностью и быстротой в ощущениях и распоряжавшийся своими движениями, с места в карьер совершить полет, либо к именам Лилиенталя, Делагранжа, Фербера, Лефевра, Феркандеза[42] прибавить свое, обратившись в бесформенную массу и брызги, закончить этой кровавой точкой свою деятельность в авиации.
Однако я ни на мгновение не сомневался, что мне сразу удастся полет, нимало не смущали меня „похоронные“ разговоры некоторых друзей вокруг. Я верил в себя. „Почему, — думал я, — во многих разновидностях спорта я легко овладевал каждым и очень скоро постигал все тонкости его?“ Глаз мой выработан, рука тверда, энергия и воля… Я улыбнулся и, садясь на свое место, поглядел на грустную кучу красного кирпича — нашу тюрьму, стены которой начали окрашиваться ласковыми лучами восходящего солнца. И подумал: через несколько мгновений я буду над нею.
Вокруг меня несколько любопытных и наблюдательных приятелей. Боятся за меня… Но вот раздается команда моего механика Родэ[43] … Мертвая машина ожила…
Резкий свист винта и дробно ритмичный шум мотора заглушают все звуки вокруг. Я овладеваю управляющими рычагами и, выждав, пока мотор наберет полное количество своих оборотов, поднимаю левую руку.
Людей, державших хвост аппарата, расшвыривает по сторонам, и аэроплан, вздрогнув, ринулся в пространство.
Все мое внимание занимает представитель новых измерений — верха и низа, то есть руль глубин.
Наконец!!! Земля, мой враг, уже в десяти саженях подо мною. Я во властных объятиях нового друга — ничем он мне не угрожает, он пленительно заманчив, бесконечно чист, молчанием своим красноречиво говорит: „Приди“. И я несусь, подымаясь все выше и выше, погруженный в свои заботы с управительными рычагами. Делаю легкое движение рулем глубины вниз — аэроплан покорно склоняется к земле, вверх — и он взлетает…
Ноги мои занимают рычажки поворотного руля; пробую пожать левую сторону, и аэроплан послушно уклоняется влево. Я выравниваю аппарат и правой стороны не трогаю, нет надобности терять мгновения на проверку. Остается попробовать самый тонкий маневр крыльев, дающий возможность сохранять ровное положение всей машины в воздухе. Тот же рычаг руля глубин при движении им вправо опускает правую сторону, поднимая левую, и наоборот.
Хотя аэроплан идет совершенно ровно, двигаю рычаг вправо, и невидимая сила плавно давит на правую сторону; перевожу налево, и эффект получается обратный. Я радостно вскрикиваю — все так, как я ожидал… Чутье не обмануло меня. В упоении победы иду выше. Теперь, овладев эволюциями, хочу привести в исполнение свой замысел — пролететь над тюрьмой.
Начинаю делать вираж и, вопреки добытому другими опыту, стараюсь и на повороте выигрывать высоту.
Но чувствую, что машина начинает садиться на хвост. Холод проникает в мой мозг… уже более тридцати сажен отделяет меня от земли, и сесть на хвост значит не сесть больше нигде и никогда.
Я вздрагиваю и движением быстрым, как мысль, привстав, метнул рычаг вперед. Момент ужаса, неопределенности… Аэроплан выравнивается — я победил. Чувствую, что никогда впредь не попаду в подобное положение.
Выхожу на прямую нечувствительно, громадная масса тюрьмы плавно проплывает далеко подо мною. Свободный, властный, легкий, гляжу на мертвую грузность неподвижности, сложенную руками людей для своих братьев. Но вот я над нею, главный купол подо мною. Руль глубины вновь овладевает моим вниманием, я начинаю спускаться, лечу к своему ангару на Стрельбищном поле. На высоте движение незаметно, земля нечувствительно проплывает подо мною, ниже движение скорее, прекраснее…
Покинув высоту ста метров, я лечу, втайне боясь телеграфных столбов, могущих проволокой своей перерезать аппарат пополам. Делаю два круга над Стрельбищным полем, пролетаю рощицу, в которой стоит мой ангар, ласково оглядываю его крышу и, прервав рокот мотора, плавно спускаюсь на широкую площадку перед ним.
Наверху все время мною владело сознание, что единственный враг мой — это земля, все, чем она тянется к небу, грозит мне опасностью при спуске… Голубоватый эфир, любовно носивший меня в своих бархатных объятиях, мне родственнее земли…
…Кажется, я всегда тосковал по ощущениям, составляющим теперь мою принадлежность к счастливцам, проникшим в воздух. Мне часто случалось летать во сне, и сон был упоителен. Но действительность силой и яркостью переживаний превосходит фантастичность сновидений…
Мой первый полет длился двенадцать минут. Это время ничтожно, когда оно протекает в скучной, серой, мертвящей обстановке жизни на земле, но когда летишь — это семьсот двадцать секунд, и каждую секунду загорается новый костер переживаний, глубоких, упоительных… Главная же их красота и прелесть — это то, что все привычные мысли, чувства, желания исчезают, и живешь во всех отношениях так, как никогда еще не жил. Для передачи этих новых переживаний слов еще нет, их нужно выдумать… Тому, кто этого сам не испытает, этого все равно не уяснить…
Доминирует одно властное желание — бесконечно длить этот момент и никогда больше не касаться земли… Всех зову с собою в мое новое, прекрасное царство…»[44]