– Спустя несколько лет я узнала, что Дашеньку удочерили. У меня подруга работала в детском доме, и она мне сразу же позвонила. Я хорошо помню тот день. Помню даже, во что была одета Екатерина Владимировна. Дорогое красное пальто, черный шарф, элегантно наброшенный на плечи и черные замшевые сапоги. В руках была маленькая сумочка с золотой пряжкой. Я раньше таких вещей и не видела. Она шла к машине. За руку она держала мою Дашеньку. Я долго думала, как поступить, понимая, что возможно это мой последний шанс…
В этот момент Бах поднялся с коврика и подошел к Анне Константиновне. Усевшись рядом, он положил голову ей на колени.
– Хороший пес, – нежно сказала она и почесала Баха за ухом.
Поскулив, Бах свернулся клубочком возле ее ног и закрыл глаза.
– Я подошла к ней, когда она садилась в машину. Она, наверное, тогда подумала, что я сумасшедшая. Я схватила ее за рукав и попросила поговорить со мной. Сначала она оттолкнула меня и села в машину, но, услышав, что Даша моя дочь, вернулась назад. Меня тогда, как прорвало. Я говорила без остановки, плакала, кричала, переходила на шепот и снова кричала. Екатерина Владимировна оказалась порядочной женщиной. Она внимательно выслушала меня, ни разу не перебив. Тогда, стоя на обочине шоссе, ведущего в город, мы обе понимали, что ничего нельзя изменить. Я просто хотела знать, что моя дочь будет в надежных руках, что ее будут любить. По-настоящему.
Анна Константиновна снова сделала глоток воды. Лицо женщины было бледным. Руки дрожали. Она все время робко приглаживала край затертой юбки. Как будто успокаивала себя.
– Екатерина Владимировна оказалась женщиной с большой и светлой душой. Достав из сумки листок бумаги, она начала что-то писать. Закончив, она протянула его мне. Там был адрес. Новый адрес моей Дашеньки. Она сказала, что я могу ей писать, и она обязательно ответит. Она сдержала свое слово.
– Так вот откуда все эти письма, – сказал Александр Петрович.
– Да. Мы переписывались пятнадцать лет. Пятнадцать долгих лет. Муж ничего не знал. Я хотела от него уйти, но он сказал, что убьет. А если сбегу, то найдет и убьет. Бежать мне было некуда, да и незачем. Жизнь казалось бессмысленной. Каждый день, ложась спать, я уже ждала, когда закончится следующий день. Жила лишь письмами. Фотографии Даши, которые мне присылала Екатерина Владимировна, я складывала в толстый пакет и закапывала во дворе за сараем. Каждый день я надеялась, что Бог услышит мои молитвы и накажет мужа за свой поступок. Так и случилось. Через пятнадцать лет он умер. Нелепая смерть. Попал под свой же комбайн. Пьяный был. С товарищами отмечали день зарплаты и уснули в поле. Друзья в сторонке легли, а он прямо под ковшом комбайна. С утра водитель завел машину и поехал. Говорят, что он даже ничего не почувствовал, так во сне и умер. Мне все равно было. Я даже не плакала, когда хоронила.
После этих слов Анна Константиновна даже изменилась в лице. Горечь и боль сменились на гнев и отвращение. Лицо исказилось в кривой улыбке.
– Я написала Екатерине Владимировне о смерти мужа. Тогда она и предложила мне работу домработницы. Невероятная женщина! Я могла не только уехать от воспоминаний и устроится на работу, но самое главное, она разрешила мне быть рядом с дочерью. Единственным условием было молчание. Даша ничего не должна была знать о моем существовании. Просто Анна Константиновна Бобко. Просто домработница. Я согласилась, не раздумывая. Тот день стал самым счастливым за всю мою жизнь… Я, наконец-то, обрела смысл просыпаться с утра и ложиться вечером в ожидании нового счастливого дня. Если бы мне сейчас сказали подождать еще десять лет хотя бы ради одной встречи, я бы согласилась.
Закончив рассказ, Анна Константиновна посмотрела на Александра Петровича, который все это время сидел, не двигаясь, на краешке стола.
– Я не причастна к смерти Ильи Николаевича. Я ему была благодарна и сама отдала бы за него жизнь. Не раздумывая.
– Я знаю. Я верю вам.
– Александр Петрович, я могу вам одно сказать точно: тот, кто это сделал, жил под одной крышей с ним.
– Вы что-то знаете?
– Нет. Я просто чувствую. Поверьте мне.
– Я вам верю. Но мне нужны доказательства.
– Вы кого-нибудь конкретно подозреваете?
– Пока я не могу ничего сказать. Преждевременные выводы могут оказаться ошибочными. А я не могу этого допустить.
Анна Константиновна в ответ лишь кивнула головой. Виноградов попросил Настю выгулять Баха, который уже добрых пятнадцать минут напевал какую-то грустную песню под дверью. Как только дверь захлопнулась, полковник пододвинул стул поближе к Анне Константиновне и сказал:
– Мне крайне необходима ваша помощь.
– Конечно. Только скажите, что я могу для вас сделать.
– Поговорить. Расскажите мне самые несущественные вещи, на которые вы обратили внимание. За последний месяц.
– Например? Я не совсем поняла.
– Анна Константиновна, вы – женщина. А женщины всегда видят то, что представителям противоположного пола незаметно.
Анна Константиновна внимательно посмотрела на полковника, пытаясь прочитать пробегающие в его глазах мысли. Немного подумав, она начала говорить…
