– Надо вам сказать, что я делал честь этому каналье – ел у него – столько же по доброте душевной, сколько и потому, что он кормит недурно, как вдруг, сейчас перед вашим приходом, под смешным предлогом, что я ему немного должен, он имел дерзость объявить, что не иначе подаст мне вина, как за наличные деньги! не иметь доверия к офицеру Его Величества короля! Я хотел наказать этого негодяя, как он того заслуживал; вся эта сволочь, служащая у него, кинулась на меня… вы видели сами, что было дальше. Но, Боже правый! если б только ваш приход, господа, не возбудил во мне врожденной кротости и не склонил меня к снисходительности, я бы нанизал на шпагу с полдюжины этих бездельников и изрубил бы в котлеты всех остальных!
Огромная нога капитана в толстом сапоге со шпорой: топнула по полу; все задрожало.
– Хозяин – просто бездельник, – сказал Лудеак; – он привык говорить, чёрт знает с кем. А сколько он с вас требовал, этот скотина?
– Не знаю, право… какую-то безделицу!
– Двести пятьдесят ливров, круглым счетом, – прошептал трактирщик, державшийся почтительно вдали; – двести пятьдесят ливров за разную птицу, за колбасу и откормленных каплунов, да за лучшее бургонское вино.
– И за такую безделицу вы беспокоите этого господина? – вскричал Цезарь; – да вы, право, стоите, чтоб он вам за это обрубил уши! Вот мой кошелек, возьмите себе десять золотых и марш к вашим кастрюлькам!
В одну минуту вертела с поросятами и с аппетитными пулярками завертелись перед огнем, в который бросили еще пук прутьев, между тем как слуги и поварята приводили всё в порядок, накрывали на стол и бегали в погреб за вином.
Поступок графа де Шиври тронул великана. Он снял шляпу, вложил шпагу в ножны и уже подходил к Цезарю, чтоб поблагодарить его, но Лудеак предупредил.
– Любезный граф, сказал он, взяв Цезаря под руку, позволь представить тебе капитана Балдуина д'Арпальера, одного из самых храбрейших дворян во Франции. Я бы сказал – самого храбрейшего, еслиб не было моего друга, графа Цезаря де Шиври.
– Не для вашей ли милости я должен был сегодня ночью победить нерешительность одной молодой дамы, которая медлит отдать справедливость вашим достоинствам?
– Как точно, капитан, и признаюсь, ваш неожиданный уход очень меня опечалил.
– Дьявол замешался в наши дела в виде маленькой белой ручки, и вот почему я изменил вам; но есть такие вещи, о которых я поклялся себе никогда не забывать, и не забуду. Вы же, граф, прибавил он, взяв руку Цезаря в свою огромную ручищу, приобрели сейчас право на мою вечную благодарность. Шпага и рука капитана д'Арпальера – в вашем полном распоряжении.
– Завидная штука! – вскричал Лудеак: – Фландрия, Испания и Италия знакомы с ней.
– Значит, – сказал Цезарь, пожимая тоже руку капитану, – вы не сердитесь на меня, что я позволил себе бросить в лицо этому грубияну немного мелочи, которую он имел дерзость требовать с вас?
– Я-то? между военными такие вольности позволительны! Сколько дворян я выводил из затруднения такими же точно поступками!
– Без сомнения! это видно впрочем по вашему лицу! И вы согласитесь, неправда-ли, сделать мне честь разделить мой ужин с моим другом Лудеаком?
– Тем охотней, что работа, за которой вы меня застали, порядочно-таки возбудила во мне аппетит!
– Подавать кушанье, да живей! – крикнул Лудеак.
Человек, стоявший перед Цезарем, был большого роста, сухой как тростник, мускулистый, с широкими плечами, жилистыми руками, небольшой круглой головой, покрытой густыми курчавыми волосами, как у Геркулеса, с плотной шеей, широкой грудью и с рубцом на щеке, который терялся в густых усах; кожа у него была кирпичного цвета. Все в нем обличало сангвинический темперамент, животные страсти и богатырскую силу.
Иногда впрочем, на мгновение, какое-нибудь слово, поза, жест выдавали дворянина, как выдается вдруг свежий пейзаж из разорванного ветром тумана; но вслед затем выступал снова старый рубака и граф Орфано исчезал в капитане д'Арпальер.
– Ах, граф, – сказал он, расстегивая пояс, – трудно жить в такие времена, когда министры короля не признают заслуг порядочного человека!.. Заставляют бегать за недоданным жалованьем капитана, который командовал жандармским эскадроном в Милане и гренадерской ротой во Фландрии; заставляют дежурить по передним человека, бравшего Дюнкирхен с Тюренном и ходившего на приступ Лериды с принцем Конде; а между тем дают полки мальчишкам, у которых еще нет и трех волосков на бороде! Если бы храбрости отдавали должную справедливость, я давно уже был бы полковником.
– Скажите лучше – генералом! – ввернул Лудеак. – К чему такая скромность?
– Не беспокойтесь, – сказал Цезарь, – я беру на себя ваше дело, а пока я не добьюсь для вас справедливости – мой кошелек к вашим услугам…
На рассвете десять пустых бутылок свидетельствовали о жажде капитана, а обглоданные кости жаркого – об его аппетите. Во время ужина он рассказывал о своих походах, мешая оживленные речи с кружками вина и постоянно сохраняя трезвый вид.
